Бернард Корнуэлл 
Воины бури

Саксонские хроники – 9

группа "Исторический роман"; 2015
Аннотация

Хрупкий мир царит в королевствах Уэссекс и Восточная Англия, которыми правит сын короля Альфреда Эдуард, и в Мерсии, которой правит его дочь Этельфлед.
      Утред, грозный герой и величайший воин, управляет севером Мерсии из хорошо укрепленного города Честера. Но ничто не способно подготовить королевства к надвигающейся буре.
      Викинги, объединившись с ирландцами, под покровом ночи внушительными силами продвигаются на север по реке Мерси, то ли чтобы атаковать Честер, то ли чтобы разорить и разграбить Мерсию, а может, и захватить пришедшее в упадок королевство Нортумбрия. Возглавляет их наводящий ужас воин Рагналл Иварсон — свирепый воин и безжалостный вождь.
      Вместе со своей армией он представляет грозную силу, но что еще хуже, его брат женат на дочери Утреда. Решительно настроенный Утред ни перед чем не остановится, чтобы отвоевать свой уголок Нортумбрии и обезопасить будущее Беббанбурга. Но Этельфлед и мерсийцы начнут сомневаться в его преданности.
      Выбирая между семьей и преданностью, между принесенными клятвами и политическими стремлениями, нелегко найти решение. А грохот битвы викингов и саксов вновь эхом пронесется по острову.

Перевод: группа "Исторический роман", 2015 год. 
Домашняя страница группы В Контакте: http://vk.com/translators_historicalnovel
Над переводом работали:  david_hardy, Oigene, gojungle, Elena_Panteleeva, linaalina, Blangr, olesya_fedechkin и Sam1980 . 
Редакция:  gojungle, Oigene, david_hardy, Elena_Panteleevа и Sam1980 . 
Поддержите нас: подписывайтесь на нашу группу В Контакте! 

Географические названия

Написание географических наименований в англосаксонской Англии отличалось разночтениями, к тому же существовали разные варианты названий одних и тех же мест. Например, Лондон в различных источниках называется Лундонией, Лунденбергом, Лунденном, Лунденом, Лунденвиком, Лунденкестером и Лундресом.  Без сомнения, у читателей есть свои любимые варианты в том списке, который я привожу ниже. Но я, как правило, принимаю написание, предложенное «Оксфордским словарем английских географических названий» или «Кембриджским словарем английских географических названий». В упомянутых словарях приводятся написания, относящиеся примерно к годам правления Альфреда, 871-899 году н. э., но даже это не решает проблемы.
К примеру, название острова Хайлинга в 956 году писалось и «Хейлинсигэ», и «Хэглингейггэ». Сам я тоже был не слишком последователен, прибегая к современному написанию «Англия» вместо «Инглаланд», используя «Нортумбрия» вместо «Нортхюмбралонд» и в то же время давая понять, что границы древнего королевства не совпадали с границами современного графства. Итак, мой список, как и выбор написания мест, весьма нелогичен:

Холм Эска — Эшдаун, Беркшир 
Аленсестр — Алстер, Уорикшир 
Бемфлеот — Бенфлит, Уэссекс 
Беббанбург — замок Бамбург, Нортумберленд 
Брунанбург — Бромборо, Чешир 
Кайр Лигвалид — Карлайл, Камберленд 
Честер — Честер, Чешир 
Кент — графство Кент 
Контварабург — Кентербери, Кент 
Кумбраланд — Камберленд 
Дунхолм — Дарем, графство Дарем 
Дифлин — Дублин, Ирландия 
Эдс-Байриг — холм Эддисбери, Чешир 
Эофервик — Йорк, Йоркшир 
Глевекестр — Глостер, Глостершир 
Хеден — река Эден, Камбрия 
Хорн — Хофн, Исландия 
Усадьба Хротвульфа — Рочестер, Стаффордшир 
Йорвик — Йорк, Йоркшир 
Ледекестр — Лестер, Лестершир 
Ликкелфилд — Личфилд, Стаффордшир 
Линдкольн — Линкольн, Линкольншир 
Лох-Куан — Стренгфорд-Лох, Северная Ирландия 
Лунден — Лондон 
Мерз — река Мерси 
Манн — остров Мэн 
Сэферн — река Северн 
Страт-Клота — Стратклайд, Шотландия 
Юз — река Уз 
Вилтунскир — Уилтшир 
Винтанкестер — Винчестер, Гемпшир 
Виреалум — Уиррал, Чешир 

Часть первая

Пламя над рекой

Глава первая

В ночи горел огонь. Огонь, прожигающий небо и заставивший звезды поблекнуть. Огонь, застеливший земли между двумя реками густым дымом.
Меня разбудил Финан.
— Беда.
Вот и всё, что он сказал.
Эдит заворочалась, и я ее оттолкнул.
— Оставайся здесь, — велел я ей и вылез из-под овечьего одеяла. Я нащупал плащ из медвежьей шкуры и накинул на плечи, а потом последовал за Финаном наружу. Луны не было, в дымной пелене, наплывающей от реки на ночном ветру, отражалось лишь пламя.
— Нужно больше людей на стенах, — сказал я.
— Уже, — ответил Финан.
Значит, мне оставалось лишь выругаться. И я ругнулся.
— Брунанбург, — безжизненным голосом произнес Финан, и я вновь выругался.
К главной улице Честера стекался народ. Вышла из дома и Эдит, закутанная в просторный плащ, её рыжие волосы сияли в свете фонарей, горящих у дверей церкви.
— Что это? — сонно спросила она.
— Брунанбург, — угрюмо буркнул Финан.  Эдит перекрестилась. Я мельком заметил её обнаженное тело, когда рука, скользнув из-под плаща, коснулась лба, потом Эдит вновь плотно прижала шерстяную ткань к животу.
— Локи, — громко произнес я имя. Что бы вам не плели христиане, Локи — бог огня. Первый ловкач среди богов, что обманывает, прельщает, предает и причиняет нам боль. Огонь — его оружие о двух концах, что греет и кормит или сжигает и убивает. Я коснулся свисающего с шеи молота Тора.
— Там Этельстан, — добавил я.
— Если он еще жив, — сказал Финан.
В ночи ничего нельзя было поделать. Дорога до Брунанбурга занимала два часа верхом, а в такую темень заняла бы еще больше, поскольку нам пришлось бы продираться сквозь леса, а может, и засаду, устроенную воинами, что подожгли отдаленный бург. Мне лишь оставалось наблюдать со стен Честера на случай, если на рассвете последует атака.
Подобная атака меня не пугала. Честер строили римляне, и он считался одной из самых неприступных крепостей Британии. Норманнам пришлось бы пересечь затопленный ров и приставить лестницы к каменным стенам, а они никогда не горели желанием штурмовать крепости. Но Брунанбург горел, и как знать, что мог принести рассвет? Брунанбург был нашим новейшим бургом, построенным Этельфлед, правительницей Мерсии. Бург защищал реку Мерз, что предлагала драккарам норманнов легкий путь вглубь Британии.
Прежде на Мерзе кипело движение: погружались и поднимались весла, драккары с драконьими головами рвались наперекор течению реки, чтобы привезти новых воинов на извечное противостояние викингов с саксами, но Брунанбург остановил это движение. В бурге мы держали флот из двенадцати кораблей, чьи команды находились под защитой толстых дубовых стен Брунанбурга, и викинги научились бояться этих кораблей. Теперь, если они высаживались на западном побережье Британии, то шли в Уэльс или Кумбраланд — дикий, свирепый край к северу от Мерсии.
Но только не сегодня. Сегодня над Мерзом полыхало пламя.
— Оденься, — велел я Эдит.
Этой ночью больше не будет сна.
Эдит коснулась украшенного изумрудами креста на шее.
— Этельстан, — прошептала она, словно молилась за него, поглаживая крест.
Она полюбила Этельстана.
— Он или жив, или мертв, — отрезал я, — и до рассвета мы этого не узнаем.
Мы выехали незадолго до рассвета, поскакали на север в серой дымке, следуя по мощеной дороге вдоль окутанного тенями римского кладбища. Я взял шестьдесят всадников, все на резвых легких скакунах, так что наткнись мы на орду ревущих норманнов, легко смогли бы ускользнуть. Я выслал разведчиков вперед, но поскольку мы спешили, то времени на обычные предосторожности — дождаться донесений лазутчиков, прежде чем продолжить путь — не было. Мы сошли с римской дороги, следуя по найденной в лесу тропе. С запада надвинулись тучи, заморосил дождь, но перед нами по-прежнему висел дым. Пламя Локи мог загасить лишь ливень, а не морось, и дым издевательски манил нас к себе.
Из леса мы вышли к полям, переходящим в пойму, что в свою очередь сливалась с рекой, где к западу от нас на широкой полосе серебристой воды покачивался флот. Двадцать-тридцать кораблей, может, и больше — нельзя точно сосчитать, так тесно они стояли. Но даже издали я заметил, что носы украшают излюбленные животные норманнов— орлы, драконы, змеи и волки.
— Матерь божья, — вырвалось у пораженного Финана.
Теперь мы поспешили, поскакав по коровьей тропке, что вилась вдоль крутого южного берега реки. Ветер дул в лицо, налетал порывами, поднимая рябь на Мерзе. Брунанбург мы еще не видели, поскольку тот лежал за лесистым холмом, но внезапное движение у кромки леса выдало присутствие людей, и два моих разведчика повернули лошадей и во весь опор поскакали к нам. Кто бы ни насторожил моих людей, он уже скрылся в густой весенней листве, и мгновением спустя в серой дымке рассвета заунывно протрубил рог.
— Это не форт горит, — неуверенно протянул Финан.
Вместо ответа я свернул с дороги в сторону от реки, по тучному пастбищу. Подъехали два разведчика, копыта их лошадей взбивали комья влажной земли.
— Господин, в лесу люди! — прокричал один. — С два десятка точно, может и больше!
— И готовы к драке, — добавил второй.
— Готовы к драке? — переспросил Финан.
— Щиты, шлемы, оружие, — пояснил тот.
Я повел шестьдесят своих воинов на юг. От Брунанбурга нас отделяла полоска молодого леса, и если там поджидали враги, то они несомненно перегородили дорогу. Если бы мы последовали по дороге, то могли бы прямиком налететь на стену из щитов посреди леса, но свернув от реки, я вынуждал врагов двигаться и сломать строй. Так что я ускорил темп, переведя лошадь на легкий галоп. Слева от меня ехал сын.
— Это не форт горит! — прокричал он.
Дым редел. Он по-прежнему вился из-за леса серым пятном, сливаясь с низко нависшими облаками. Казалось, он шел от реки, и я подозревал, что сын с Финаном правы, горит не форт, а скорее наш флот. Наши корабли. Но как неприятелю удалось добраться до кораблей? Днем их заметили бы, и защитники форта, взойдя на корабли, сразились бы с врагом. А ночью подойти было невозможно. Мерз обмелел и изобиловал поймами; ни один кормчий не мог надеяться провести корабль так далеко темной безлунной ночью.
— Это не форт! — повторил Утред. Он произнес это с облегчением, но я уже опасался, что форт пал, и теперь его крепкие дубовые стены защищают орду викингов. Зачем им сжигать то, что с легкостью можно отстоять?
Дорога поднималась в гору. Среди деревьев я не видел врагов. Но это еще не значило, что их там нет. Сколько их? Тридцать кораблей? С легкостью могло набраться до тысячи, и они наверняка знают, что мы выехали из Честера. Будь я предводителем врагов, поджидал бы как раз за деревьями. А значит, мне следовало замедлить наступление и вновь выслать вперед разведчиков, но вместо этого я бросил лошадь вперед.
Щит висел у меня на спине, и я оставил его там, лишь слегка потянул из ножен Вздох Змея. Я был зол и беспечен, но чутье подсказывало, что враги ждут не за лесом. Они могли поджидать на дороге, но свернув от реки, я почти не оставил им времени встать в стену из щитов на возвышенности. Полоска леса еще скрывала происходившее за ней, и повернув лошадь, я вновь направился на запад. Влетев в листву, я нырнул под веткой и предоставил лошади самой выбирать путь среди деревьев. Проскочив лес, я натянул поводья и, медленно осматриваясь, остановился.
Никаких врагов.
Мои люди, продравшись сквозь подлесок, остановились за моей спиной.
— Хвала Иисусу, — сказал Финан.
Форт не захватили. Над его укреплениями все еще развевался белый конь Мерсии, а подле него — гусь Этельфлед. Свисало со стен и третье знамя — новый стяг, что я приказал сшить жительницам Честера. На нем красовался дракон Уэссекса, в занесенной лапе он сжимал молнию. То была эмблема принца Этельстана. Мальчишка просил себе на знамя христианский крест, но вместо него я приказал вышить молнию.
Я звал Этельстана мальчишкой, но он уже возмужал, ему исполнилось то ли четырнадцать, то ли пятнадцать. Он стал выше, а мальчишеское озорство умерил жизненный опыт. Кое-кто желал Этельстану смерти, и он знал об этом, отчего его взгляд стал настороженным. Был он и привлекателен, если верить Эдит — на суровом лице, под черными, как вороново крыло, волосами, светились серые, цепкие глаза. Я звал его принцем Этельстаном, те же, кто желал ему смерти, звали бастардом.
И многие верили этой лжи. Этельстан родился от красивой кентской девушки, которая умерла при родах, отцом же был Эдуард — сын короля Альфреда, теперь и сам король Уэссекса. После этого Эдуард женился на западной саксонке, и у него родился второй сын, что превратило Этельстана в неудобство, особенно когда прошел слух, что Этельстан вовсе не бастард, поскольку Эдуард тайно обвенчался с девушкой из Кента. Так или иначе, хоть у меня и имелись веские основания верить в реальность первого брака, они не многое меняли, потому что для большинства подданных отцовского королевства Этельстан стал нежеланным сыном. В отличие от остальных детей Эдуарда, его не воспитывали в Винтанкестре, а сослали в Мерсию.
Эдуард прикидывался любящим отцом, но пренебрегал мальчиком, да и по правдe говоря, Этельстан стал помехой. Он был старшим сыном короля, этелингом, но имел сводного младшего брата, чья мстительная мать желала Этельстану смерти, поскольку тот стоял между её сыном и троном Уэссекса. Мне нравился Этельстан. Настолько, что я желал мальчику добиться престола, принадлежащего ему по праву рождения. Но чтобы стать королем, сперва требовалось научиться ответственности, поэтому я отдал под его командование форт и флот Брунанбурга.
А теперь флот пропал. Сгорел. Остовы кораблей курились подле обугленных останков причала, на строительство которого мы потратили целый год. Мы забивали сваи из вяза глубоко в отмель, пока не пробились за линию мелководья, чтобы создать пристань, где наш военный флот мог всегда стоять наготове. А теперь пристань пропала вместе со стройными кораблями с высокими носами. Четыре из них засели на отмели и все еще дымились, остальные же чернели остовами на мелководье. Три корабля с драконьими головами стояли на якоре возле обугленных свай. Прямо за ними находились пять кораблей, команды которых работали веслами, чтобы удержаться против течения и отлива. Остальная часть вражеского флота разместилась в полумиле вверх по течению.
А на берегу между нами и сгоревшей пристанью стояли воины. Воины в кольчугах, со щитами и шлемами, с копьями и мечами. Норманны, пожалуй, сотни две, сгоняли тот немногочисленный скот, что смогли найти, в сторону реки, где забивали животных, оттуда легко было уносить мясо. Я бросил взгляд на форт. Этельстан командовал гарнизоном из ста пятидесяти воинов, и я заметил, что они усеяли укрепления, но не пытались воспрепятствовать отходу врага.
— Давайте убьём выродков, — сказал я.
— Господин? — переспросил Финан, обеспокоенный многочисленностью врага.
— Они побегут, — сказал я. — Им захочется под защиту кораблей, они не станут сражаться на берегу.
Я обнажил Вздох Змея. Норманны, сошедшие на берег, все были пешими и к тому же разбрелись. Большинство стояло подле обращенной к суше стороны пристани, где они легко могли построиться в стену из щитов, но десятки остальных возились со скотом. На них я и направил свой удар.
Я был зол. Я командовал силами Честера, куда входил и гарнизон Брунанбурга. Он был внешним фортом, его застали врасплох, сожгли флот, и теперь я был зол. И жаждал крови на рассвете. Я поцеловал рукоять Вздоха Змея, пришпорил лошадь, и мы галопом помчались по пологому склону с обнаженными мечами и выставленными копьями. Хотелось бы мне иметь при себе копье, но теперь уже было поздно сожалеть. Погонщики скота заметили нас и попытались убежать, но они находились на илистой отмели, скотина заметалась, а наши копыта гулко били по влажной земле. Больша́я группа врагов у обугленных остатков причала на берегу строилась в стену из щитов, но я не собирался с ними сражаться.
— Мне нужны пленники! — крикнул я своим воинам. — Пленники!
Один из кораблей норманнов направился к берегу, то ли чтобы выслать находящимся на берегу подкрепление, то ли забрать их. Мириады белых птиц взметнулись с серой воды, с криками и воплями закружили над пастбищем, где построилась стена из щитов. Я заметил знамя над сомкнувшимися щитами, но времени разглядывать стяг у меня не было, поскольку моя лошадь неслась через дорогу, к берегу реки и отливу.
— Пленники! Я проскакал мимо забитого бычка, чья кровь густо темнела на фоне грязи. Норманны начали его свежевать, но сбежали, и теперь я ворвался в ряды беглецов. Вздохом Змея я плашмя ударил одного, сбил наземь и развернулся.
Конь поскользнулся в грязи, встал на дыбы, и стоило ему опуститься, как я использовал это движение, чтобы вонзить Вздох Змея в грудь второму норманну. Клинок пробил ему плечо, вошел глубже, и кровь запузырилась у врага на губах. Я пришпорил жеребца, чтобы высвободить тяжелый клинок из умирающего. Мимо пронесся Финан, за ним промчался мой сын, низко держа свой Воронов Клюв, он перегнулся с седла, чтобы пронзить в спину очередного беглеца. Норманн с бешеным взглядом метнул в меня топор, от которого я легко увернулся, а острие копья Берга Скаллагримрсона пронзило ему спину, и кишки, сверкнув брызгами крови, выскочили из живота. Берг скакал с обнаженной головой — его светлые и длинные, как у женщины, волосы украшали костяшки и ленты. Он ухмыльнулся мне, выпустив ясеневое древко копья, и обнажил меч.
— Попортил я ему кольчугу, господин!
— Мне нужны пленники, Берг!
— Но сперва я немного поубиваю выродков, хорошо? Он поскакал прочь, по-прежнему ухмыляясь. Он был норвежцем, встретившим свое восемнадцатое или девятнадцатое лето, но уже водил корабли к мысу на острове льда и пламени, что находится далеко в Атлантическом океане. Сражался в Ирландии, Шотландии и Уэльсе, рассказывал истории про походы в земли березовых лесов, что, как заверял, растут к востоку от земель норвежцев. Там, рассказывал он, живут ледяные великаны и волки размером с жеребцов.
— Я должен был там умереть с тысячу раз, господин, — говорил он мне, но в живых он остался лишь только потому, что я спас ему жизнь. Он стал моим человеком, принес мне клятву, и под моим же началом одним ударом снес голову беглецу.
— Да! — прокричал он. — Хорошенько же я наточил свой клинок!
Финан приблизился к кромке реки достаточно близко, чтобы воин с приближающегося корабля метнул в него копье. Оружие застряло в грязи. Финан, презрительно перегнувшись с седла, схватил древко и помчался туда, где, лежа в грязи, истекали кровью воины. Он оглянулся на корабль, убедившись, что за ним наблюдают, и занес копье, готовясь погрузить острие в живот раненому. Но вдруг замялся, и, к моему удивлению, отбросил копье в сторону. Он спешился, опустился на колено рядом с раненым, мгновение поговорил с ним и поднялся.
— Пленники, — прокричал он, — нам нужны пленники!
В форте протрубил рог. Обернувшись, я заметил, что из ворот Брунанбурга высыпали люди. Они вышли с щитами, копьями и мечами, готовые сомкнуться в стену из щитов, что отбросит вражескую стену в реку. Но захватчики уже отступали и без нашей помощи. Они брели в воде мимо обугленных свай и дымящихся кораблей, чтобы вскарабкаться на ближние драккары. Приближающийся корабль остановился и вспенил мелководье веслами, не желая встречаться с моими людьми, которые, осыпая врагов проклятиями, поджидали на берегу с обнаженными мечами и окровавленными копьями. Всё больше врагов брело по колено в воде к увенчанным драконами кораблям.
— Оставьте их! — прокричал я.  Как я ни жаждал крови на рассвете, бессмысленно устраивать резню горстки врагов в мелких водах Мерза, но при этом самому недосчитаться десятка людей. Основной флот неприятеля, где должны находиться сотни врагов, уже шел на веслах вверх по течению. Чтобы нанести ему урон, мне требовалось перебить не горстку, а сотни.
Команды ближних кораблей улюлюкали нам. Я смотрел, как норманны взбираются на борт, и гадал, откуда мог появиться этот флот. Прошло немало лет с тех пор, как я в последний раз видел так много кораблей норманнов. Я поскакал к кромке воды. Враг метнул копье, но оно не долетело. Я нарочито вложил в ножны Вздох Змея, дабы показать противнику, что считаю сражение оконченным, и заметил, как седобородый воин ударил по локтю юнца, что готовился метнуть очередное копье. Я кивнул седобородому, и тот поднял руку в признательности.
Так кто же они? Пленники нам вскоре это расскажут, ведь мы захватили почти два десятка врагов, с которых сейчас сдирали кольчуги, шлемы и ценности. Финан вновь склонился к раненому и разговаривал с ним. Я направил к ним коня, но вдруг пораженно застыл, потому что Финан, поднявшись, стал мочиться на голову мужчине, который немощно ударил своего истязателя рукой в перчатке.
— Финан? — позвал я.
Он не обращал на меня внимания. Он разговаривал с пленником на родном ирландском. Тот сердито отвечал на том же языке. Финан засмеялся, а потом, похоже, принялся проклинать мужчину. Четко и безжалостно чеканя слова, вытянул растопыренные пальцы к облитому мочой лицу пленника, словно произносил заклинания. Решив, что происходящее меня не касается, я вновь повернулся к кораблям у края разрушенной пристани как раз в то мгновение, когда вражеский знаменосец взбирался на борт последнего драккара с высоким носом. Он был в кольчуге и безуспешно пытался взобраться на борт, пока не передал свой флаг и не протянул обе руки, чтобы его подтянули на борт два воина. Я разглядел знамя, но едва мог поверить увиденному.
Хэстен?
Хэстен.
Если этот бренный мир когда-либо носил никчемного, вероломного и продажного выродка, то им точно был Хэстен. Я знал его целую вечность. Даже спас его презренную жизнь, а он поклялся мне в верности, стиснув мои руки, которые в свою очередь сжимали рукоять Вздоха Змея. Он плакал от признательности, давая клятву стать моим человеком — защищать и служить мне, а взамен получить мое золото и верность. Но минуло всего несколько месяцев, как он нарушил клятву и поднял на меня меч.
Хэстен клялся жить в мире с Альфредом, но и эту клятву нарушил. Он водил армии грабить Уэссекс и Мерсию, пока, наконец, в Бемфлеоте я не прижал его людей и не оросил ручьи и болота их кровью. Мы заполнили рвы мертвецами и щедро накормили в тот день воронов, но Хэстен сбежал. Он всегда сбегал. Он потерял свое войско, но не решимость. Хэстен вернулся, но уже под началом Сигурда Торрсона и Кнута Ранульфсона. И те сгинули в очередной битве, а Хэстен опять ускользнул.
Теперь он вернулся со своим знаменем — белесым черепом на шесте. Он насмехался надо мной с ближнего корабля, что греб прочь. Люди на борту выкрикивали оскорбления, знаменосец размахивал черепом. За кораблем виднелся другой, побольше, с огромным драконом на носу, высоко задравшим клыкастую пасть. На корме я разглядел закутанного в плащ человека в серебряном шлеме с черными вороновыми крыльями. Он снял шлем, издевательски отвесил мне поклон, и я узнал Хэстена. Он насмехался. Да, он лишь сжег мои корабли и украл часть скота, но довольствовался и этой победой. Нет, это вовсе не в отместку за Бемфлеот. Ему пришлось бы перебить меня вместе со всеми воинами, чтобы расплатиться за тот кровавый счет. Но он выставил нас глупцами и открыл Мерз для огромного флота датчан, что сейчас шел на веслах вверх по реке. Вражеский флот, явившийся захватить нашу землю, и привел его Хэстен.
— Как мог недоносок вроде Хэстена повести за собой такую орду? — спросил я вслух.
— Это не он.
Мой сын шагом направил своего коня к мелководью и остановился рядом со мной.
— Не он?
— Их ведет Рагналл Иварсон.
Я промолчал, но почувствовал, как по телу пробежала холодная дрожь. Рагналл Иварсон, это имя я знал, оно наводило ужас по всему Ирландскому морю. Он был норвежцем и называл себя Королем Моря, ибо его земли лежали там, где дикие волны бились о скалы или песок. Он правил там, где плавали тюлени и летали тупики, где завывали ветра и разбивались корабли, где погода была холоднее стали ножа, а души утопленников стонали в темноте. Его люди захватили дикие острова Шотландии, отвоевали земли у берегов Ирландии и поработили народ в Уэльсе и на острове Манн.
То было царство без границ, ибо всякий раз, когда враг становился слишком силен, люди Рагналла садились на свои длинные корабли и уплывали на другой дикий берег. Они совершали набеги на берега Уэссекса, захватывали рабов и скот и даже, проплыв вверх по Сэферну, угрожали Глевекестру, хотя стены этой крепости и отпугнули их. Рагналл Иварсон. Я никогда не встречал его, но много слышал. Его слава достигла и меня. Никто не умел управлять кораблем лучше, никто не бился яростнее и никто не наводил больше ужаса, чем он. Он был дикарем, пиратом, королем из ниоткуда. И моя дочь Стиорра вышла замуж за его брата.
— И Хэстен присягнул Рагналлу в верности, — продолжил мой сын. Он смотрел, как отплывают корабли.
— Рагналл Иварсон, — произнес он, по-прежнему глядя на флот, — оставил свои ирландские владения. Сказал своим людям, что вместо этих земель судьба даровала ему Британию.
«Хэстен — ничто, — думал я. — Крыса, заключившая союз с волком, куцый воробей, примостившийся на плече у орла».
— Рагналл покинул свои ирландские владения? — спросил я.
— Так говорят, — мой сын махнул в сторону пленников.
Я хмыкнул. Я мало знал о том, что происходит в Ирландии, но в последние несколько лет доходили слухи, что норманнов выгнали из этих земель. Корабли с выжившими в ужасных битвах переплывали море, и люди, желавшие захватить земли в Ирландии, теперь рыскали в Кумбраланде или на берегах Уэльса, а некоторые заходили и дальше, в Нейстрию или Франкию.
— Рагналл силен, — сказал я, — почему он вдруг покинул Ирландию?
— Потому что ирландцы убедили его уехать.
— Убедили?
Сын пожал плечами.
— У них есть колдуны, христианские колдуны, которые видят будущее. Они сказали, что Рагналл станет королем всей Британии, если покинет Ирландию, и дали ему воинов в помощь, — он кивнул в сторону флота. — На этих кораблях — сотня ирландских воинов.
— Королем всей Британии?
— Так говорят пленники.
Я сплюнул. Рагналл — не первый, кто мечтает завладеть всем островом.
— Сколько у него людей?
— Двенадцать сотен.
— Уверен?
— Ты хорошо меня обучил, отец, — улыбнулся сын.
— Чему я тебя обучил?
— Что острие копья у печени пленника умеет убеждать.
Я смотрел, как последние корабли уплывают на восток и вот-вот скроются из виду.
— Бедвульф! — крикнул я.
Бедвульф, невысокий и жилистый, изукрасил свое лицо татуировками на датский манер, хотя сам был саксом. Он один из моих лучших разведчиков и мог невидимкой скользить по открытой местности. Я кивнул на исчезающие корабли.
— Возьми десяток воинов, — сказал я ему, — и следуй за ублюдками. Хочу знать, где они высадятся.
— Господин, — произнес он и повернулся, чтобы уйти.
— И еще, Бедвульф, — крикнул я, и он обернулся. — Постарайся рассмотреть знамена на кораблях. Ищи красный топор. Если увидишь, я хочу узнать об этом как можно скорее.
— Красный топор, господин, — подтвердил он и умчался прочь.
Красный топор — символ Сигтрюгра Иварсона, мужа моей дочери. Его прозвали Сигтрюгр Одноглазый, потому что я лишил его правого глаза остриём Вздоха Змея. Сигтрюгр атаковал Честер, но, хотя и потерпел поражение, заполучил Стиорру.
Стиорра уплыла не как заложница, а как возлюбленная. Время от времени я слышал новости о ней. У них с Сигтрюгром имелись земли в Ирландии, дочь писала мне письма, потому что я заставил ее выучиться читать и писать.
«Мы ездим на лошадях по берегу и по холмам. Здесь красиво. Местные нас ненавидят». У неё родилась дочка — моя первая внучка — она назвала её Гизела в честь своей матери. «Гизела — красавица, и ирландские священники нас проклинают. По ночам они выкрикивают свои проклятья, и их завывания похожи на предсмертные крики диких птиц. Мне нравится это место. Муж шлет тебе поклон».
Сигтрюгра всегда считали самым опасным из братьев. Говорили, что он умнее Рагналла, а его умение обращаться с мечом стало легендой, но потеря глаза, а, может, женитьба на Стиорре, заставила его угомониться.
По слухам, Сигтрюгр довольствовался тем, что обрабатывал земли, ловил рыбу и защищал свои владения, но устоит ли он, если старший брат отправится покорять Британию? Вот почему я велел Бедвульфу искать красный топор. Я хотел знать, не стал ли зять моим врагом.
Когда из виду пропал последний вражеский корабль, ко мне приблизился принц Этельстан. Его сопровождало с полдюжины воинов, все верхом на громадных боевых конях.
— Прости, господин, — крикнул он.
Я жестом призвал его к молчанию, снова обратив взгляд к Финану. Он что-то яростно выкрикивал над раненым, лежащим у его ног, а тот отвечал, и мне не было нужды понимать странный ирландский язык, чтобы понять — они обмениваются проклятиями.
Я редко видел Финана в такой ярости. Он плевался и нараспев произносил хлесткие слова, ритмичные, как удары топора. Слова будто пригвождали противника, и так уже раненного, к земле, он словно слабел с каждым оскорблением. Воины уставились на них, завороженные их гневом, а потом Финан повернулся и схватил копье, что отбросил в сторону.
Он шагнул обратно к жертве, произнес еще несколько слов и прикоснулся к кресту на шее. Потом крепко схватил копье и поднял его обеими руками, как священник возносит руки для молитвы, направив вниз наконечник. Помедлил и заговорил по-английски.
— Да простит меня Господь, — сказал он.
И со всей силы воткнул копье, ухнув от натуги, когда наконечник пробил кольчугу и кости до самого сердца. Человек внизу дернулся, кровь хлынула у него изо рта, на несколько мгновений агонии он замолотил по земле руками и ногами, а потом его сердце перестало биться. Он был мертв и лежал, разинув рот, пригвожденный к земле копьем, что прошло точно через сердце и воткнулось в землю.
Финан рыдал.
Я подъехал к нему и, склонившись, коснулся плеча. Он был мне другом, старинным другом, соратником в сотнях битв в стене из щитов.
— Финан? — позвал я, но он даже не оглянулся. — Финан! — повторил я.
На этот раз он оглянулся, по его щекам бежали слезы, во взгляде застыла жалость.
— Кажется, то был мой сын, — всхлипнул он.
— Кто? — ужаснулся я.
— Сын или племянник, не знаю. Да поможет мне Бог, не знаю. Но я его убил.
И он отвернулся.
— Мне жаль, — промямлил Этельстан, столь же жалостливо, что и Финан. Он смотрел на низко стелющийся над рекой дым.
— Они пришли ночью, — продолжил принц, — о чем мы не догадывались, пока не завидели пламя. Прости. Я тебя подвел.
— Не будь глупцом, — рявкнул я. — Ты не мог остановить тот флот!  Я махнул рукой в сторону излучины, где последний корабль Короля Моря исчез за лесом. Один из горящих кораблей накренился, и вырвалось шипение вместе с паром, дымовая завеса стала гуще.
— Я хотел с ними сразиться, — сказал Этельстан.
— Тогда ты просто глупец, — отрезал я.
Этельстан нахмурился и указал на горящие корабли и освежеванную тушу бычка.
— Я лишь хотел это предотвратить! — ответил он.
— Выбирай, где драться, — резко отчитал его я. — Если ты под защитой стен, зачем терять людей? Ты не мог остановить флот. Кроме того, они хотели, чтобы ты вышел и сразился с ними, а плясать под дудку врага — глупо.
— Вот и я ему о том же, господин, — встрял Рэдвальд. Рэдвальд был пожилым и осмотрительным мерсийцем, которого я назначил в Брунанбург советником Этельстана. Командовал гарнизоном принц, но ввиду его юных лет, я приставил к нему совет из пожилых и мудрых людей, дабы удержать от ошибок юности.
— Так они хотели, чтобы я вышел? — озадаченно спросил Этельстан.
— А где они предпочтут с тобой сразиться? — ответил я. — Когда ты в крепости? Или в чистом поле, в стене из щитов?
— Вот и я ему о том же, господин! — буркнул Рэдвальд. Я не обратил на него внимания.
— Выбирай, где драться, — закричал я на Этельстана. — Пространство меж ушей тебе дано, чтобы думать, а если станешь бросаться на врага при каждом случае, раньше времени сляжешь в могилу.
— Вот и я... — начал было Рэдвальд.
— Вот и ты ему о том же, знаю! А теперь умолкни!
Я перевел взгляд на пустую реку. Рагналл привел в Британию армию, но что он станет с ней делать? Ему нужно место для высадки, нужна крепость для защиты армии. Он прошел мимо Брунанбурга, но не замыслил ли он, сделав крюк, напасть на Честер? Римские стены делали город не только прекрасным пристанищем, но и грозным препятствием. Так куда он направился?
— Но ты ведь сам так поступил! — прервал мои размышления Этельстан.
— Как поступил?
— Бросился на врага! — вспылил принц. — Только что! Бросился в атаку с холма, хоть враг и превосходил тебя числом.
— Я нуждался в пленниках, шут ты гороховый.
Я хотел узнать, ради чего Рагналл поднялся вверх по реке посреди ночи. Одно то, что его громадный флот прошел отмели Мерза, не посадив ни один корабль на мель, говорило либо об исключительной удаче, либо он оказался более искусным кормчим, чем на то намекала его репутация. Впечатляющий образчик мореходного искусства, но излишний. Его флот был огромен, наш же насчитывал с десяток кораблей. Он мог, даже не замедлив ход, смести нас с пути, но решил напасть. К чему так рисковать?
— Он не хотел, чтобы мы перекрыли фарватер, — предположил мой сын, и это, пожалуй, было правдой. Будь у нас лишь пара часов в запасе, мы могли бы затопить свои корабли в главном фарватере реки. Да, Рагналл, скорее всего, прорвался бы, но ему пришлось бы дожидаться прилива, да и провести тяжелые корабли оказалось бы непросто. Тем временем мы бы разослали гонцов вверх по реке, дабы убедиться, что его корабли встретит больше заслонов и воинов. Теперь же он проскользнул мимо, нанес нам ущерб и уже продвигался вглубь страны.
— Это всё фризы, — удрученно протянул Этельстан.
— Фризы?
— Прошлой ночью прибыли три торговых корабля, господин. Они остановились на реке. Везли с собой шкуры из Дифлина.
— Ты осмотрел корабли?
Он покачал головой.
— Они сказали, что на кораблях чума, господин.
— Так ты не поднялся на борт?
— Не при чуме же, господин.  Гарнизон в Брунанбурге должен был проверять каждый входящий в реку корабль, в основном, чтобы обложить пошлиной груз, но никто бы не взошел на борт зараженного корабля.
— Они сказали, что везут шкуры, господин, — пояснил Этельстан, — и заплатили пошлину.
— И ты оставил их в покое?
Он жалко кивнул. Остальное поведали пленники. Три торговых корабля бросили якорь в самой узкой части фарватера, где флоту грозила наибольшая опасность сесть на мель, и зажгли фонари, проведя флот Рагналла мимо этого препятствия. Остальное довершил прилив. Если пустить корабль дрейфовать, то обычно его подхватывает быстрое течение в глубокой части фарватера. Так что, пройдя мимо торговцев, Рагналл просто позволил приливу донести его до пристани. Там он сжег и пристань, и корабли, обезопасив для своих кораблей реку. Теперь из его морского королевства хлынет подкрепление. Рагналл прорвал наши укрепления на Мерзе, и со своей армией отправился опустошать Британию.
Судьбу пленников я предоставил решать Этельстану. Их было четырнадцать, и Этельстан приговорил их к казни.
— Дождись отлива, — наказал он Рэдвальду, — и привяжи их к сваям. Он кивнул на обугленные сваи, что покосившись торчали в бурлящем течении.
— Пусть захлебнутся в прилив.
Я уже послал Бедвульфа на восток, но сегодня не ждал от него вестей. Ситрику же я приказал выслать людей на юг.
— Скачите, как молния, — сказал я, — и расскажите леди Этельфлед о случившемся. Передайте, что мне нужны воины, много воинов, все её воины!
— В Честере? — спросил Ситрик.
Я задумчиво покачал головой.
— Передай, чтобы она послала людей в Ликкелфилд. И добавь, что я направляюсь туда, — я повернулся и указал на Этельстана. — Ты едешь со мной, принц. Прихвати с собой гарнизон Брунанбурга. А ты, — взглянул я на Рэдвальда, — останешься здесь. Защищать, что осталось. Можешь взять пятьдесят человек.
— Пятьдесят! Но этого недостаточно...
— Сорок, — отрезал я, — а сдашь форт, почки тебе вырежу и слопаю.
Война началась.
Финан сидел у реки на прибитом к берегу приливом большом стволе. Я присел рядом.
— Расскажи мне о нем, — попросил я, кивнув в сторону пригвожденного копьем трупа.
— Что ты хочешь знать?
— Все, что решишь рассказать.
Мы сидели молча. Над головой пролетели гуси, прохлопав крыльями в утренней тиши. Промчался стороной ливень. Один из трупов пустил газы.
— Поедем в Ликкелфилд, сказал я.
Финан кивнул.
— Почему в Ликкелфилд? — спросил он спустя мгновение.  Но задал он вопрос лишь из чувства долга. Он не думал ни о Рагналле, ни о норманнах, ни о чем другом, кроме пронзенного копьем тела у кромки реки.
— Потому что я не знаю, куда направился Рагналл, — ответил я, — а из Ликкелфилда можно легко выступить как на север, так и на юг.
— Север или юг, — покорно повторил он.
— Выродок нуждается в землях, — продолжил я, — он попытается отхватить кус или на севере Мерсии, или на юге Нортумбрии. Нужно как можно скорей его остановить.
— Он пойдет на север, — беспечно бросил Финан и пожал плечами. — С чего ему сражаться с мерсийцами?
Я подозревал, что он прав. Мерсия стала силой, её границы оберегали бурги, укрепленные города, тогда как к северу лежали беспокойные земли Нортумбрии. То были земли датчан, но ярлы грызлись и враждовали между собой. Сильный человек вроде Рагналла мог их объединить. Я беспрестанно повторял Этельфлед, что нам следует отправиться на север и отбить земли разобщенных датчан, но та не желала вторгаться в Нортумбрию, пока её брат Эдуард не приведет на подмогу войско западных саксов.
— Пойдет ли Рагналл на север или юг, — сказал я, — но сразиться с ним следует сейчас. Он только что высадился. Незнаком с землями. Конечно, Хэстен с ними знаком, но насколько Рагналл доверяет этому проныре? А со слов пленников, воины Рагналла еще не сражались вместе, так что бить его надо сейчас, прежде чем у него появится возможность найти пристанище и почувствовать себя в безопасности. Мы поступим, как ирландцы — дадим понять, что ему здесь не место.
Вновь последовало молчание. Я смотрел на гусей в поисках предзнаменования, но их оказалось невозможно счесть. А гусь был эмблемой Этельфлед, так служило ли их присутствие добрым знаком? Я коснулся молота Тора на шее. Финан заметил жест и нахмурился. Потом схватил распятие на своей шее и, скривившись, с силой дернул, порвав кожаный шнур. Мгновение он смотрел на серебряную безделицу и швырнул её в воду.
— Гореть мне в аду, — выпалил он.
На миг я не нашелся, что сказать.
— Так мы хотя бы будем вместе, — наконец произнес я.
— Да, — без улыбки ответил он. — Тот, кто убивает свою плоть и кровь — проклят.
— Тебе про это христианские священники наплели?
— Нет.
— Тогда откуда тебе знать?
— Знаю. Поэтому брат и не убил меня много лет назад. А взамен продал тому выродку-работорговцу.
Так мы познакомились с Финаном — рабами, прикованными к скамье корабля и ворочающими длинные весла. Мы по-прежнему носили на теле клеймо работорговца, хотя тот был давно мертв, зарезан Финаном в порыве мести.
— С чего твоему брату понадобилось тебя убивать? — спросил я, понимая, что вступил на зыбкую почву. За долгие годы нашей дружбы я так и не узнал, за что Финана изгнали из родной Ирландии.
— Из-за женщины, — поморщился он.
— Удивил, — усмехнулся я.
— Я был женат, — продолжил он, пропустив мои слова мимо ушей. — На славной женщине, принцессе из рода Уи Нейллов, я же был принцем своего народа. Как и мой брат. Принц Коналл.
— Коналл, — повторил я после недолгого молчания.
— В Ирландии маленькие королевства, — уныло продолжил он, глядя на реку. — Маленькие королевства, но великие короли, и мы сражаемся. Иисусе, как же мы любим сражаться! Род Уи Нейллов, конечно же, самый великий, на севере уж точно. Мы были их вассалами. Платили дань. Сражались за них, когда те требовали, пировали с ними и брали в жены их славных женщин.
— И ты женился на женщине из клана Уи Нейллов? — спросил я.
— Коналл младше меня, — продолжил Финан, пропустив вопрос. — Я должен был стать следующим королем, но Коналл повстречался с девушкой из клана О'Доналлов. Господи, как же она была прекрасна! Без роду-племени! Не дочь вождя, простая девушка. Чудесная, — с тоской сказал он, его глаза влажно блеснули. — У нее были темные как ночь волосы, глаза как звезды, и тело стройное, как у ангела.
— А как её звали? — спросил я.
Финан отрывисто мотнул головой, словно отмахнулся от вопроса.
— Господи, мы влюбились. Сбежали. Взяли лошадей и поскакали на юг. Лишь жена Коналла и я. Нам казалось, что мы ускачем прочь, спрячемся, и нас никогда не найдут.
— И Коналл погнался за вами? — предположил я.
— За нами погнались Уи Нейллы. Господи, вот это была охота. Каждая крещенная душа в Ирландии знала о нас, знала, какое богатство получит, если поможет нас найти. И да, Коналл ехал вместе с воинами Уи Нейллов.
Я промолчал. И ждал.
— В Ирландии ничто не утаить, — рассказывал Финан. — Не спрятаться. Тебя видят дети. Народ. Найдешь остров посреди озера, так все уже знают, что ты там. Заберешься на вершину горы, и там тебя отыщут, укроешься в пещере, и оттуда выкурят. Нам следовало сесть на корабль, но мы были такими юными. Мы не знали.
— Они вас нашли.
— Они нас нашли, и Коналл пообещал, что моя жизнь станет хуже смерти.
— Продав тебя Сверри?  Сверри был работорговцем, что нас заклеймил.
Он кивнул.
— У меня отняли золото, отхлестали кнутом, заставили ползать в дерьме Уи Нейллов и продали Сверри. Я так и не стал королем.
— А девушка?
— Коналл забрал себе и мою жену из клана Уи Нейллов. Священники ему разрешили, даже поощрили, он растил моих сыновей, как своих. Они проклинали меня, господин. Родные сыновья меня проклинали. Этот, — он кивнул на труп, — только что меня проклял. Я отступник, проклятый.
— Он твой сын? — мягко спросил я.
— Он не сказал. Может, и мой. Может, Коналла. Как бы то ни было, он моей крови.
Я подошел к мертвецу, поставил ногу ему на живот и взялся за копье. Когда после некоторого усилия я выдернул копье, труп издал чавкающий звук. На груди мертвеца покоился окровавленный крест.
— Священники его похоронят, — сказал я, — и помолятся за него.
Я бросил копье на мелководье и повернулся к Финану.
— Что стало с девушкой?
Он смотрел невидящим взглядом на реку, что потемнела от пепла наших кораблей.
— На один день, — сказал он, — ее отдали на забаву воинам Уи Нейллов. И заставили меня смотреть. А потом сжалились, господин. Они её убили.
— И твой брат послал людей на помощь Рагналлу?
— Уи Нейллы послали людей Рагналлу. И да, их ведет мой брат.
— С чего им это понадобилось? — спросил я.
— Потому что Уи Нейллы станут королями севера. Ирландии и Шотландии, всего севера. Рагналлу достанутся земли саксов. Таков уговор. Он помогает им, они ему.
— И начнет он с Нортумбрии?
— Или с Мерсии, — пожал плечами Финан. — Но на этом они не успокоятся, потому что хотят всё.
То была давняя мечта, что преследовала меня всю жизнь. Мечта норманнов завоевать Британию. Не раз они пытались, и не раз были близки к успеху, но мы, саксы, еще живы, еще сражаемся и вернули себе половину острова. А должны были проиграть! Норманны свирепы, пришли с яростью и гневом, от их полчищ потемнела земля, но у них есть смертельная слабость. Они грызутся как собаки. И только когда среди них появлялась та, что рычанием и клыками заставляла остальных покориться, лишь тогда их вторжения представляли опасность. Но одно поражение рассеивало их армии. Они следовали за предводителем, пока тот добивался успеха, но стоило ему выказать слабость, как они толпами сбегали в поисках другой, более легкой поживы.
И Рагналл привел армию сюда. Полчище норвежцев, датчан и ирландцев, а значит, он объединил наших врагов. Это делало его опасным.
Вот только не всех псов ему удалось сделать покорными.
Про это я узнал от одного из пленников. Сигтрюгр, мой зять, отказался отплыть с братом. Он остался в Ирландии. Бедвульф мог подумать иначе, поскольку заметил знамя с красным топором и решил, что оно принадлежит Сигтрюгру, но два пленника поведали, что знамя у братьев общее. То было знамя их усопшего отца, красный топор Ивара, но топор Сигтрюгра, по-крайней мере сейчас, отдыхал. Хоть топор Рагналла и прорубил кровавую брешь в наших укреплениях, мой зять оставался в Ирландии. Я коснулся молота и взмолился, чтобы там он и остался.
— Пора идти, — сказал я Финану.
Нам предстояло разбить Рагналла.
И я решил идти на восток.

Глава вторая

Священники явились ко мне утром следующего дня. Четверо под предводительством Цеолнота и Цеолберта — близнецов из Мерсии, что меня ненавидели. Я знал их с самого детства и питал к ним симпатии не больше, чем они ко мне, но теперь хотя бы мог их различить. Многие годы я не понимал, к какому близнецу обращаюсь, ведь те были на одно лицо. Но когда одна из наших ссор закончилась тем, что я выбил зубы Цеолберту, я уже знал — он тот, кто шепелявит. К тому же он и слюни пускал.
— Ты вернешься к Пасхе, господин? — спросил он. Держался он подобострастно, пожалуй, оттого, что у него осталось лишь два зуба, и ему хотелось их сохранить.
— Нет, — ответил я и пустил лошадь шагом. — Годвин! Набей мешки рыбой!
— Да, господин! — отозвался Годвин. Годвин был моим слугой и вместе с тремя другими выкатывал бочонки из амбаров Честера. Бочонки были набиты копченой рыбой, и люди пытались соорудить постромки, что позволят каждой вьючной лошади нести по два бочонка.  — Господин, а у нас есть мешки? — нахмурился Годвин.
— В моей кладовой лежат двадцать два мешка с шерстью, — ответил я. — Передай моему управляющему, чтобы их освободил! — я оглянулся на отца Цеолберта. — Всей шерсти из мешков не выбить, — продолжил я, — так что она кое-где налипнет к рыбе, а потом и застрянет в зубах, — я улыбнулся священнику. — Если только у нас есть зубы.
— Сколько людей останется для защиты Честера? — сурово спросил второй близнец.
— Восемьдесят.
— Восемьдесят!
— И то половина увечных, — добавил я. — Так что у вас сорок здоровых мужчин, остальные — калеки.
— Этого недостаточно! — запротестовал он.
— Конечно, недостаточно, — рявкнул я, — но мне нужна армия, чтобы разделаться с Рагналлом. Придется рискнуть Честером.
— Но если нагрянут язычники... — в тревоге высказался отец Виссиан.
— Язычникам нипочем не узнать, велик ли гарнизон, — прервал его я, — но крепки ли стены, они узнают. Оставлять здесь так мало людей — большой риск, но я на него пойду. И к вам добавится фирд. Годвин! Используй мешки и под хлеб!
Я брал с собой немногим более трех сотен воинов, оставив лишь скудное число для защиты укреплений Честера и Брунанбурга. Возможно, на словах и выглядит легко, что я повел за собой триста человек, словно нам оставалось лишь вскочить на коней, покинуть Честер и поскакать на восток, но на сбор войска уходит время. Нам нужно везти провизию. Хоть поход и предстоял по местности, где её можно купить, на всех бы её не хватило. Норманны крали все, что хотели, мы же платили, поскольку ехали по своей стране, ради чего я держал вьючную лошадь с поклажей серебра под охраной двух воинов. Да и набиралось нас гораздо больше трех сотен. Многие брали с собой слуг, некоторые — женщин, с которыми не могли расстаться. Шли с нами и мальчишки, что вели запасных лошадей и вереницу вьючных лошадей с доспехами, оружием, мешками с солониной, копченой рыбой, черствым хлебом и сыром с толстой коркой.
— Тебе ведь известно, что творится на Пасху! — сурово сказал Цеолнот.
— Еще как известно, — ответил я, — мы детей плодим.
— Что за несусветный вздор, — возмутился было Цеолберт, но тут же смолк под взглядом брата.
— Да, это мой любимый праздник, — весело продолжил я. — На Пасху мы деток плодим!
— Это самый священный и торжественный праздник в календаре, — просветил меня Цеолнот, — священный, потому что мы вспоминаем муки Спасителя и радуемся по случаю Его воскрешения.
— Аминь, — прогундосил отец Виссиан.
Виссиан тоже был мерсийцем, юношей с преждевременно поседевшей шевелюрой. Я благоволил Виссиану, но его застращали близнецы. Рядом с ним стоял отец Кутберт, слепой и улыбающийся. Он и прежде слышал эту перепалку и наслаждался.
— А почему праздник зовется Пасхой? — сурово глянул я на священников.
— Потому что Господь наш умер и воскрес на востоке. — ответил Цеолнот.
— Чушь собачья, — возразил я, — Пасхой он зовется потому, что это праздник Эостры , и тебе это известно.
— Это не... — возмутился было Цеолберт.
— Эостра! — перебил я его. — Богиня весны! Богиня зачатия! А вы христиане, присвоили себе как её имя, так и праздник!
— Не обращай внимания, — сказал Цеолнот, зная, что я прав.
Эостра — богиня весны, да и веселья ей не занимать, отчего множество детей рождалось в январе. Христиане, конечно, стараются положить веселью конец и заявляют, что название Пасха связано с востоком, но как всегда плетут чепуху. Пасха — праздник Эостры, и несмотря на все молебны, где настаивают, что праздник свят и торжественен, многие не забывают о своих обязательствах Эостре, так что к каждой зиме исправно рождаются малыши. За три года, что я провел в Честере, по моему настоянию отмечали праздник Эостры с прыжками через костер, с жонглерами, музыкантами и акробатами, борьбой и скачками. На лотках продавали всё, от глиняной посуды до драгоценностей, устраивали танцы. Священники не одобряли танцы, но народ это не останавливало. Танцы же гарантировали, что детки появятся своевременно.
Но этот год обещал стать исключением. Христиане решили избрать епископа Честера, а день его рукоположения назначили на Пасху. Нового епископа звали Леофстан. Я никогда с ним не встречался и знал только, что он из Уэссекса и страдает избытком набожности. Он был ученым человеком и к тому же женатым, как мне поведали, но после избрания епископом публично поклялся поститься три дня в неделю и соблюдать целибат. Слепой отец Кутберт, смаковавший подобные нелепицы, поведал мне об обете нового епископа, чтобы позабавить.
— Что он сделал? — переспросил я.
— Поклялся, что перестанет услаждать свою женушку, господин.
— Может, она стара и уродлива?
— Говорят, в самом соку, — неуверенно протянул Кутберт, — но наш будущий епископ заявил, что Господь пожертвовал ради нас своей жизнью, и меньшее, что мы можем сделать — пожертвовать ради него плотскими утехами.
— Вот осел, — ответил я.
— Нельзя мне с вами соглашаться, — хитро скривился Кутберт, — но так и есть, господин, Леофстан — осел.
Именно посвящение в сан этого осла и привело Цеолнота с Цеолбертом в Честер. Они устраивали эту церемонию и пригласили аббатов, епископов и священников со всей Мерсии, Уэссекса и даже из заморской Франкии.
— Мы должны обеспечить им безопасность, — настаивал Цеолнот. — Мы обещали, что город будет защищен от любого нападения. Восьмидесяти недостаточно! — презрительно заявил он.
Я прикинулся озабоченным.
— Хочешь сказать, что всех ваших церковников могут перебить, если явятся датчане?
— Именно!
Но тут он заметил мою ухмылку, что еще сильней распалило его гнев.
— Нам нужно пятьсот воинов! Может прибыть король Эдуард! А леди Этельфлед уж точно будет!
— Не будет, — ответил я. — Она будет сражаться с Рагналлом вместе со мной. Если придут норманны, то лучше помолитесь. Разве ваш бог не творит чудеса?
Я знал, что как только мои гонцы достигнут Глевекестра, Этельфлед незамедлительно отправится на север. Те же самые гонцы закажут новые корабли корабелам на Сэферне. Я бы предпочел купить корабли в Лундене, на верфях которого работали искусные фризские корабелы, но пока мы ограничимся тремя кораблями сэфернских верфей.
— Передайте, что мне нужны малые корабли, — наказал я гонцам, — не больше тридцати весел на борт!
Сэфернцы строили и большие корабли, широкие, с глубокой осадкой, что бороздили суровые моря до самой Ирландии, но такие корабли в мелких реках станут неповоротливыми. Спешить некуда. Команды будущих кораблей теперь скакали со мной на восток, а в наше отсутствие я приказал Рэдвальду начать строительство верфи. Свое дело он выполнит отлично, хоть и медленно.
Я выслал вперед сына вместе с отрядом из пятидесяти человек на легких и резвых скакунах. Они выехали днем ранее и должны были преследовать врага, нападать на фуражиров и подстерегать разведчиков. Бедвульф уже следовал за врагом, но его задачей было просто доложить мне о месте высадки армии, что вскорости произойдет, поскольку через несколько миль река становилась несудоходной. Сойдя на берег, армия Рагналла разбредется в поисках лошадей, еды и рабов, и я послал сына, чтобы задерживал и нападал на норманнов, и если он не потеряет головы, уклоняться от серьезной битвы.
— Что если Рагналл пойдет на север? — спросил меня Финан.
— Я велел Утреду не покидать саксонских земель, — ответил я.  Я понимал, о чем спрашивает Финан. Если Рагналл решит повести людей на север, он войдет в Нортумбрию, земли датчан, и если мой сын со своим отрядом последует за ними, то окажется на вражеской территории в окружении превосходящих сил врага.
— И ты думаешь, он тебя послушается? — спросил Финан.
— Он не глупец.
— Он похож на тебя, — усмехнулся Финан.
— В смысле?
— В том смысле, что как и ты, последует за Рагналлом до самой Шотландии, прежде чем очухается, — он склонился поправить подпругу. — Да и как понять, где кончается Мерсия и начинается Нортумбрия?
— Он будет осторожен, — сказал я.
— Ему лучше поостеречься, господин. Финан вложил ногу в стремя, вскочил в седло, устроился поудобней, подобрал поводья и повернулся, чтобы взглянуть на четверых священников. Склонив головы, те беседовали между собой и жестикулировали.
— Чего им понадобилось?
— Чтобы я оставил тут войско для защиты их проклятых епископов.
Финан фыркнул и, повернувшись, посмотрел на север.
— Жизнь — как горшок с дерьмом, да? — горько спросил он. Я промолчал, просто смотрел, как Финан извлек из ножен свой меч, Душегуб. Тело своего сына или племянника он похоронил у реки, собственными руками вырыв могилу и отметив ее камнем.
— Дела семейные, — горько сказал он. — А теперь пойдем-ка и убьем еще ублюдков.
Я запрыгнул в седло. Солнце уже поднялось, но по-прежнему стояло низко в завесе серых облаков. С Ирландского моря дул пронизывающий ветер. Воины седлали коней и привязывали к вьючным лошадям последние копья, как вдруг у северных ворот протрубил рог. В рог трубили лишь когда дозорные замечали что-то достойное моего внимания, и я поскакал по главной улице, а мои люди, решив, что мы выступаем, поспешили следом. Рог вновь протрубил, когда я рысью проскакал мимо Большого зала Честера, а потом и в третий раз, когда я соскользнул с седла и вскарабкался по каменным ступеням на укрепления над аркой ворот.
С десяток всадников во весь опор гнали своих лошадей вдоль римского кладбища. Я узнал серого скакуна своего сына, а потом заметил, что с ним и Бедвульф. Они остановились у самого рва, и сын поднял голову.
— Они у Эдс-Байрига, — крикнул он.
— Тьма ублюдков, — добавил Бедвульф.
Я невольно глянул на восток, хоть и знал, что с ворот Эдс-Байриг не разглядеть. Но он находился неподалеку. Не дальше, чем Брунанбург к западу.
— Они устраивают лагерь! — прокричал мой сын.
— В чем дело?  Финан присоединился ко мне на надвратных укреплениях.
— Рагналл не идет на север, — ответил я, — не идет он и на юг.
— Так куда же?
— Он здесь, — сказал я, смотря на восток. — К нам он идет.
В Честер.
Эдс-Байриг — часть низкой гряды, что тянется с севера на юг. Холм — высшая точка этой гряды, зеленый горб, как остров среди моря дубов и кленов, что густо растут у его подножия. Склоны большей частью пологи, взобраться на него легко, вот только древние люди, что населяли Британию до того, как прибыли из-за моря мои предки, и даже до прибытия римлян, опоясали холм рвом и стенами. Стены те не были каменными, вроде тех, что римляне возвели в Лундене или Честере, или деревянными, которые возводим мы, а земляными.
Они вырыли глубокий ров вокруг длинной вершины холма, набросали земли, создав крутую насыпь за рвом, прокопали второй ров и возвели вторую стену внутри первой. Со временем от безжалостных дождей двойные стены обвалились, и оба рва наполовину осыпались, но укрепления по-прежнему оставались грозными. Название холма переводилось как крепость Эда. Несомненно, кое-кто из саксов верил, что здесь когда-то жил Эд, и стены эти защищали его дом и скот, но крепость была намного старше своего названия. По всей Британии стояли такие земляные форты на высоких холмах — доказательство тому, что сколько люди населяли эту землю, столько и сражались за нее. Временами я задаюсь вопросом — будет ли через сотню лет британский народ по-прежнему возводить стены и выставлять дозорных по ночам, чтобы остерегаться врагов на рассвете?
К крепости Эда было трудно подойти. Вокруг стояли густые леса, и устроить засаду в такой чащобе ничего не стоило. Отряду моего сына удалось подобраться к гряде, прежде чем их отогнали полчища Рагналла. Они отошли на пастбищу к западу, где я и обнаружил их наблюдающими за густым лесом.
— Они углубляют рвы, — приветствовал меня один из воинов Бедвульфа. — Нам удалось разглядеть, как засранцы машут лопатами, господин.
— И лес валят, господин, — добавил Бедвульф.
Я услышал стук топоров. Приглушенный весенней листвой, он казался отдаленным.
— Он строит бург, — сказал я.  Войско Рагналла углубит старые рвы, поднимет земляные стены, поверх которых установят деревянный частокол.
— Куда пристали корабли? — спросил я Бедвульфа.
— У вершей, господин. Он кивнул на север, показывая, что имел в виду, и обернулся на отдаленный треск, раздавшийся при падении дерева.
— Они высадились перед ними. Ушло немало времени, чтобы вытянуть корабли из ила.
— Корабли все еще там?
Он пожал плечами.
— Были там на рассвете.
— Их будут стеречь, — предупредил меня Финан.  Он решил, что я намереваюсь напасть на корабли Рагналла и сжечь их, но я и в мыслях не держал подобного.
— Мне предпочтительней выпроводить его в Ирландию, — возразил я. — Так что оставим его корабли в покое. Я не желаю запирать ублюдка здесь, — скривился я. — Похоже, что святоши все же добились своего.
— Чего? — спросил мой сын.
— Если Рагналл остается здесь, — ответил я, — то и нам придется.
Я подумывал отвести свои три сотни на восток, к Ликкелфилду, где мог объединиться с силами Этельфлед из Глевекестра, но если Рагналл остается в Эдс-Байриге, то и я обязан остаться и защитить Честер. Весь обоз я вернул в город и отправил еще больше гонцов на юг, чтобы приказать подкреплению идти не к Ликкелфилду, а к Честеру. И стал ждать.
Я ожидал Этельфлед и её мерсийское войско. У меня было три сотни воинов, а у Рагналла — больше тысячи, и с каждым днем подходило еще больше. Это раздражало и сводило с ума. Гарнизону в Брунанбурге оставалось только смотреть, как корабли с чудищами на носу плывут по Мерзу. В первый день приплыли два корабля, на второй день — три, и с каждым днем появлялось все больше кораблей, кишащих воинами с дальних островов Рагналла. Другие воины добирались сушей из датских владений в Нортумбрии, привлеченные в Эдс-Байриг обещанным саксонским серебром, землями и рабами. Войско Рагналла росло, а я ничего не мог поделать.
Оно превосходило мое по меньшей мере раза в три, и чтобы напасть на него, я должен был провести воинов через окружающий Эдс-Байриг лес — гиблое место. К югу от холма пролегала старая римская дорога, но её заполонили деревья, и оказавшись среди их густой листвы, мы сможем видеть не дальше тридцати-сорока шагов. Я направил к тем деревьям лазутчиков, но из четырех вернулись лишь трое. Четвертому отрубили голову и бросили нагое тело на пастбище. Мой сын хотел взять всех наших воинов и ворваться в лес, чтобы устроить битву.
— Что это даст? — поинтересовался я.
— Кто-то из воинов должен охранять корабли, — ответил он, — а другие — возводить новую стену.
— И?
— И нам не придется сражаться со всеми его людьми. Может, только с половиной?
— Ты идиот, — сказал я, — потому что именно этого он от нас и добивается.
— Он хочет напасть на Честер, — настаивал сын.
— Нет, этого от него хочу я.
То была ловушка, которую мы с Рагналлом приготовили друг для друга. Возможно, он и превосходил меня числом, но даже в таком случае ему вряд ли захочется напасть на Честер. Его младший брат попытался захватить город и лишился правого глаза и лучшей части своего войска. Стены Честера внушительны. Воинам Рагналла пришлось бы пересечь глубокий, полноводный и утыканный вязовыми кольями ров и взобраться на стену вдвое выше человеческого роста под дождем из копий, топоров, булыжников и ведер с дерьмом. Он проиграет. Его воины умрут под нашими стенами. Я хотел, чтобы он подошел к городу и атаковал стены, я хотел убить его людей во время обороны Честера, и Рагналл знал о моем желании и потому не приходил.
Но и мы не могли на него напасть. Даже если бы я благополучно провел каждого годного воина через лес, все равно пришлось бы взбираться на Эдс-Байриг, переходить глубокий ров и лезть на земляной вал, где возводили новую стену, а норманны и ирландцы Рагналла превзойдут нас числом и устроят великую резню, которую их певцы превратят в песнь торжествующей битвы. Как они ее назовут? Песнь Рагналла Могучего? Она поведает о падающих клинках, умирающих врагах, о полном крови рве и об Утреде, великом Утреде, павшем в славной битве. Рагналл жаждал этой песни, он хотел, чтобы я на него напал. И я об этом знал и потому не оказывал ему такой услуги. Я выжидал.
Мы не бездействовали. Я заставил людей вбить новые заостренные колья в ров вокруг Честера, других отправил на юго-восток поднять фирд — войско из крестьян и свободных мужчин, что могли занять позиции на стенах бурга, даже если не могли сразиться с норманнами в стене из щитов в открытой битве. И каждый день я отправлял сотню всадников в дозор вокруг Эдс-Байрига, они уезжали далеко на юг от большого леса, а потом сворачивали на север. Я возглавил этот дозор на третий день, тот самый день, когда по Мерзу приплыли еще четыре корабля, по меньшей мере, с четырьмя десятками воинов на каждом.
Мы надели кольчуги и вооружились, но не взяли тяжелые щиты. На мне была ржавая кольчуга и старый, ничем не украшенный шлем. Я взял Вздох Змея, но оставил знаменосца в Честере. Я не был в полном боевом облачении, поскольку не искал сражения. Мы разведывали, искали отряды снабжения Рагналла и его лазутчиков. Он не отправлял воинов к Честеру, и это озадачивало. Чем же он занимался?
Мы преодолели гряду в четырех-пяти милях к югу от холма Рагналла. Едва оказавшись на низком гребне, я направил скакуна к вершине холма и уставился на север, хотя почти не мог разглядеть, что происходит на дальнем холме. Я знал, что там строят частокол, вбивают дубовые стволы в вершину земляного вала, и Рагналл тоже знал, что я не стану терять воинов, штурмуя эту стену. На что он надеялся? Что я окажусь глупцом, не выдержу и в любом случае нападу?
— Господин, — прервал мои размышления Ситрик.
Он указывал на северо-восток, и я увидел дюжину всадников на расстоянии мили. Поодаль было еще с десяток всадников, и все они направлялись на восток.
— Значит, они раздобыли коней, — промолвил я. Судя по тому, что мы видели и что узнали от захваченных пленных, враги привезли на кораблях очень мало лошадей, но отрядам снабжения, как я понимаю, тем самым всадникам, удалось раздобыть несколько коней, и эти немногие могли поехать еще дальше и найти еще больше, хотя сейчас местные жители знали об их присутствии. Здесь располагалось мало усадеб, поскольку это была пограничная местность, земли, что не принадлежали ни датчанам из Нортумбрии, ни саксам из Мерсии, и местные жители уже покинули свои дома и отогнали скот на юг, к ближайшему бургу. Сейчас здесь царил страх.
Мы поскакали дальше на восток, спустившись с холма в лесистую местность, и последовали по заросшей травой тропе погонщиков. Я не отправлял вперед лазутчиков, полагая, что у людей Рагналла недостаточно лошадей, чтобы выслать против нас большой отряд, и мы не увидели врагов, даже когда повернули на север и въехали на пастбище, где до этого заметили всадников.
— Они нас избегают, — разочарованно произнес Ситрик.
— А ты бы не стал?
— Чем больше он убьет, тем меньше нас останется на стенах Честера.
Я пропустил мимо ушей этот глупый ответ. Рагналл не собирался терять своих воинов под стенами Честера, пока не собирался. Что же он задумал? Я озадаченно оглянулся. Утро выдалось сухим, по крайней мере без дождя, хотя воздух был влажным и дул холодный ветер, однако ночью прошел сильный дождь и земля размокла, но я не увидел следов от копыт на тропе погонщиков. Если Рагналл нуждается в лошадях и пище, он бы стал искать более богатые усадьбы дальше на юге, в глубине Мерсии, но похоже, он никого туда не отправил. Возможно, я не заметил следы, но сомневался в том, что пропустил что-то очевидное. И Рагналл не был глупцом. Он знал, что к нам должно подойти подкрепление с юга, и все же не посылал отряды на поиски новых врагов.
Почему?
Потому что, подумал я, его не заботило наше подкрепление. Я смотрел на север, не видя ничего, кроме густого леса и заболоченных полей, и размышлял над тем, чего же удалось добиться Рагналлу. Он уничтожил наш небольшой флот, тем самым лишив легкой переправы через Мерз, теперь пришлось бы ехать дальше на восток, чтобы отыскать неохраняемый брод. Он строил крепость на Эдс-Байриге, твердыню, что оставалась неуязвимой, пока у нас не наберется достаточно сил, чтобы подавить его армию числом. Для укрепления Эдс-Байрига существовала одна причина — угроза Честеру. Но Рагналл не высылал дозоры к городу, как не пытался помешать подойти подкреплению.
— В Эдс-Байриге есть вода? — спросил я Ситрика.
— К юго-востоку от холма есть источник, — с сомнением произнес он, — но это всего лишь ручеек. Его не хватит для всего войска.
— Рагналл недостаточно силен, чтобы напасть на Честер, — размышлял я вслух, — и ему известно, что мы не станем терять воинов на стенах Эдс-Байрига.
— Он просто хочет сразиться! — презрительно заявил Ситрик.
— Нет, — ответил я, — не хочет. Только не с нами.  У меня возникла мысль. Я не мог выразить ее вслух, поскольку еще и сам до конца не осознал, но я понял, что делает Рагналл. Эдс-Байриг был обманкой, думал я, и мы не враги, пока не враги. Мы станем ими со временем, но не сейчас. Я повернулся к Ситрику.
— Отведи людей обратно в Честер, — приказал я. — Вернись той же тропой, что мы пришли. Пусть ублюдки тебя увидят. И вели Финану стеречь завтра лес до самого края.
— Господин? — переспросил он.
— Скажи Финану, что отряд должен быть большим. Не меньше полутора сотен! Пусть Рагналл их увидит! Передай ему, пусть разъезжает от дороги до реки, заставьте Рагналла думать, что мы планируем напасть с запада.
— Напасть с... — начал было он.
— Просто выполняй, — огрызнулся я. — Берг! Поедешь со мной!
Рагналл лишил нас переправы и пытался приковать все наше внимание к Эдс-Байригу. Он вел себя осторожно — отстраивал огромную крепость и намеренно не провоцировал нас, высылая отряды на юг. Однако всё, что я знал о Рагналле, говорило, что он был кем угодно, но только не человеком осторожным. Он был воином. Действовал быстро, бил нещадно и звал себя королем. Он наделял золотом, был лордом, покровителем воинов. Воины последуют за ним, пока его копья и мечи будут захватывать пленников и земли, но никто еще никогда не богател, строя крепость в лесу и напрашиваясь на нападение.
— Передай Финану, что я вернусь завтра или днем позже, — наказал я Ситрику, кивнул Бергу и взял путь на восток. — Завтра или днем позже! — прокричал я Ситрику.
Берг Скаллагримрсон был норвежцем, присягнувшим мне на верность, которую доказал за три года, с тех пор как я спас ему жизнь на берегах Уэльса. Он мог в любое время уехать на север, в королевство Нортумбрия, где отыскал бы датчанина или соплеменника-норвежца, что принял бы молодого и сильного воина, но Берг хранил мне верность. Он был серьезным и рассудительным юношей с худым лицом и голубыми глазами. Волосы он носил на манер норвежцев и упросил дочь Ситрика нанести ему на левую щеку рисунок с помощью чернил из дубовых галлов и иголки.
— Что это? — поинтересовался я, пока шрамы на лице еще заживали.
— Волчья голова, господин! — негодующе ответил он. Волчья голова была моим символом, а чернильный рисунок на щеке — его способом выказать преданность. Но даже когда все зажило, рисунок смахивал на размазанную свиную голову.
Теперь мы скакали на восток. Я по-прежнему не опасался вражеских отрядов, поскольку догадывался об истинных намерениях Рагналла. Это подозрение гнало нас до самого вечера. К этому времени мы свернули на север и следовали по римской дороге, что вела в Нортумбрию. Мы упорно держались в стороне от Эдс-Байрига. К концу дня, взобравшись на низкий холм, я увидел мост, по которому дорога уходила за реку. Там, неподалеку от двух домов на северном берегу Мерза, стояли воины в кольчугах. Воины с копьями.
— Сколько? — обратился я к Бергу, чье зрение было острей.
— Не меньше сорока, господин.
— Он не хочет, чтобы мы пересекли реку, верно? — предположил я. — Значит, мы должны ее пересечь.
Мы ехали на восток около часа, внимательно наблюдая за врагами, и в сумерках повернули на север и подъехали к тому месту, где Мерз медленно скользил среди пастбищ.
— Твоя лошадь умеет плавать? — спросил я Берга.
— Выясним, господин.
Здесь река разливалась широко, шагов на пятьдесят, у нее были крутые глинистые берега. Вода была темной, но я чуял, что она глубока, и мы не рискнули ее переплыть, а свернули обратно вверх по течению, пока не нашли место, где с юга в реку вела грязная тропа, а другая поднималась на северном берегу, значит, здесь был брод. Не основная переправа, а просто место, где крестьяне переводили скот, но я подозревал, что обычно река мельче. Сейчас она взбухла из-за дождей.
— Нужно переправиться, — сказал я и послал коня в воду. Вода достигала сапог, потом поднялась выше, и я почувствовал, как лошадь борется с течением. Конь подскользнулся, и я отклонился в сторону, боясь упасть в воду, но жеребцу каким-то образом удалось устоять, и он устремился вперед, скорее под влиянием страха, чем моего понукания. Берг двигался следом и подгонял лошадь, так что миновал меня и вылез из воды раньше, его конь выскочил на берег весь мокрый и грязный.
— Ненавижу переправляться через реки, — прорычал я, присоединившись к нему.
В миле за рекой мы обнаружили ясеневую рощицу и провели ночь там, привязав лошадей и попытавшись поспать. Юный Берг спал как убитый, но я не смыкал глаз большую часть ночи, прислушиваясь к ветру в листве. Я не осмелился разжечь костер. Эти земли, как и местность к югу от Мерза, казались покинутыми, но это не значило, что поблизости нет врагов, и я дрожал в темноте. Перед рассветом я немного подремал, а когда пробудился, увидел, как Берг разрезает хлеб пополам.
— Это тебе, господин, — сказал он, протягивая больший кусок.
Я взял меньший и встал. Ныла каждая косточка. Я подошел к краю леса и стал вглядываться в серый рассвет. Серое небо, серая земля, серый туман. Волчьи цвета зари. Я услышал, как за спиной двигается Берг.
— Седлать коней, господин? — спросил он.
— Еще рано.
Он подошел и встал позади меня.
— Где мы, господин?
— В Нортумбрии. Все земли к северу от Мерза — это Нортумбрия.
— Твоя страна, господин.
— Моя страна, — согласился я. Я был рожден в Нортумбрии и надеялся в ней умереть, хотя родился я на восточном побережье, далеко от этих затянутых туманом полей у Мерза. Мои земли — Беббанбург, крепость у моря, ее вероломно похитил у меня дядя, хотя он давно уже умер, и теперь крепость удерживал его сын. Я поклялся, что однажды прирежу кузена и заберу то, что принадлежит мне по праву рождения. Я клялся в этом себе каждый день.
Берг вгляделся в серую сырость.
— Кто здесь правит? — спросил он.
Я слегка улыбнулся вопросу.
— Скажи, ты когда-нибудь слышал о Сюгфротире?
— Нет, господин.
— О Кнуте Одноруком?
— Нет, господин.
— О Хальфдане Отирсоне?
— Нет, господин.
— Об Эовелсе Сильном?
— Нет, господин.
— Эовелс был не так уж силен, — усмехнулся я, — потому что его убил Ингвер Сверкающий Меч. Ты слышал об Ингвере?
— Нет, господин.
— Сюгфротир, Кнут, Хальфдан, Эовелс и Ингвер, — повторил я имена, — за последние десять лет все они называли себя королями Йорвика. И лишь один, Ингвер, еще жив. Ты знаешь, где находится Йорвик?
— На севере, господин. Это город.
— Когда-то это был великий город, — мрачно произнес я. — Его построили римляне.
— Как Честер, господин? — тут же спросил он.  Берг плохо знал Британию. Он служил Рогнвальду, норманну, что погиб во время резни на берегу Уэльса. С тех пор Берг служил мне, жил в Честере и сражался с теми, кто приходил воровать скот из Нортумбрии и уэльских королевств. Он хотел знать больше.
— Йорвик похож на Честер, — объяснил я, — как и у Честера, его сила в стенах. Он стоит на страже реки, но тот, кто правит Йорвиком, заявляет, что правит и Нортумбрией. Ингвер Сверкающий Меч — король Йорвика, но зовет себя королем Нортумбрии.
— А на самом деле?
— Он считает себя королем, — ответил я, — но на самом деле — просто ярл в Йорвике. Но больше никто не может назвать себя королем Нортумбрии, пока не захватит Йорвик.
— А он сильно укреплен? — спросил Берг.
— Стены Эофервика крепки, — ответил я, использовав саксонское название Йорвика, — очень крепки! Они громадные! Мой отец погиб в атаке на эти стены. И город лежит в богатой местности. Человек, что правит в Эофервике, может раздать много золота, купить воинов, дать им земли, вырастить лошадей, он может командовать целой армией.
— Именно так и поступает король Ингвер?
— Ингвер и псу не может приказать поссать, — хмыкнул я. — У него, может, сотни две воинов. И вне стен он ничто. Вне стен правят другие, и однажды кто-нибудь из этих людей убьет Ингвера, как Ингвер убил Эовелса, и королем назовет себя другой. Сюгфротир, Кнут, Хальфдан и Эовелс — все называли себя королями Нортумбрии, и всех убил соперник. Нортумбрия — это не королевство, а сборище крыс и псов.
— Как Ирландия, — сказал Берг.
— Как Ирландия?
— Страна маленьких королевств, — он на мгновение нахмурился. — Иногда кто-нибудь называет себя главным королем, и, может, так оно и есть, но все равно полно королей помельче, они грызутся, как собаки, и кажется, что этих собак легко убить, но стоит напасть, и они собираются в стаю.
— В Нортумбрии нет никакого главного короля. Пока нет.
— А будет?
— Рагналл, — сказал я.
— А! — понимающе ответил он. — И однажды мы должны захватить его земли?
— Однажды, — повторил я, и я хотел, чтобы этот день поскорей настал, но Этельфлед, правительница Мерсии, настаивала, что сначала нужно изгнать датчан из ее страны. Она хотела восстановить древние границы Мерсии и лишь потом повести войско в Нортумбрию, но и тогда она не стала бы вторгаться без благословения брата. Теперь же, когда явился Рагналл, покорить север стало еще труднее.
Мы оседлали лошадей и медленно двинулись на запад. Мерз по левую руку от нас делал ленивую петлю, изгибаясь по заливным лугам с переросшей травой. Никто не обрабатывал эти земли. Когда-то здесь осели датчане и норвежцы, их усадьбы процветали на тучной земле, но мы отогнали их на север, подальше от Честера, и теперь там, где некогда пасся скот, рос чертополох. К реке спустились две цапли. От далекого моря прилетел слабый дождь.
— Леди Этельфлед прибудет, господин? — спросил Берг, когда мы протискивались через брешь в заброшенной живой изгороди, а потом через запруженную водой канаву. Туман рассеялся, хотя еще местами стелился над широкими излучинами реки.
— Она придет! — ответил я и удивился, внезапно почувствовав радость при мысли о том, что снова увижу Этельфлед. — Она в любом случае прибудет ради этой чепухи с новым епископом. Ей всегда нравились церемонии вроде рукоположения, хотя я не мог понять, как кому-то удается выдержать три часа, слушая бесконечно поющих монахов и бубнящих священников, как и не понимал, зачем сажать епископа на трон. Так они скоро и корону потребуют.
— А теперь она и всё войско приведет, — сказал я.
— И будет драться с Рагналлом?
— Она захочет изгнать его из Мерсии, — сказал я, — и если он засядет за новыми стенами, работенка предстоит кровавая.
Я повернулся на север, в сторону низкого холма, что помнил по нашим набегам за реку. Холм венчал сосновый лесок, и с вершины в ясный день мы могли бы разглядеть Честер. В этот пасмурный день город не увидеть, но я заметил на другом берегу реки зеленый холм Эдс-Байриг, торчащий за деревьями, и разглядел свежую древесину на новой стене у подножия форта, а чуть ближе — флот Рагналла у большой излучины Мерза.
И мост.
Поначалу я не поверил своим глазам, но спросил Берга, чьи глаза были гораздо моложе моих. Он некоторое время всматривался, нахмурился и наконец кивнул.
— Они соорудили мост из своих кораблей, господин.
Это был примитивный мост, сделанный из поставленных борт к борту кораблей, так что они протянулись через реку, а их палубы стали деревянной дорогой. Этим мостом воспользовалось уже так много людей и лошадей, что они протоптали в полях на этом берегу реки целую дорогу, грязную полосу, темнеющую на фоне бледных пастбищ, а от нее расходились более тонкие тропки, ведущие на север. По ним скакали воины, три небольших отряда отдалялись от Мерза вглубь Нортумбрии, а один крупный направлялся на юг, в сторону реки.
А на южном берегу реки, где лес становился гуще, что-то дымилось. Поначалу я принял дым за речной туман, но чем дольше всматривался, тем больше убеждался, что это костры в лесу. Много костров, так что дым пробивался сквозь листву. И этот дым объявил, что Рагналл держит много воинов на другом берегу Мерза. В Эдс-Байриге стоял гарнизон и строил частокол, но для всей армии там было недостаточно воды. И эта армия не протаптывала новые тропы на юг, в Мерсию, а делала их в северном направлении.
— Теперь можно возвращаться, — сказал я.
— Уже? — удивился Берг.
— Уже, — ответил я. Потому что знал, как собирается поступить Рагналл.
Мы вернулись обратно тем же путем, что и пришли. Ехали медленно, берегли лошадей. В спину накрапывал дождь, принесенный холодным утренним ветром с Ирландского моря, и я вспомнил слова Финана, что Рагналл заключил договор с Уи Нейллом. Ирландцы редко пересекали море, разве что ради торговли, да время от времени искали рабов на западном побережье Британии. Я знал, что ирландские поселения есть в Шотландии, а несколько — даже на диком западном берегу Нортумбрии, но никогда не видел ирландских воинов в Мерсии или Уэссексе. Нам хватало неприятностей с датчанами и норвежцами, чтобы еще заниматься ирландцами. Правда, Рагналл имел всего одну команду ирландцев, но Финан бахвалился, что одна такая команда стоит трех любого другого народа. «Мы деремся, как бешеные псы, — гордо заявлял он. — Когда дойдет до битвы, Рагналл поставит впереди ирландцев. Он положится на наш буйный нрав». И я достаточно часто видел Финана в битвах, чтобы ему поверить.
— Господин!
От голоса Берга я вздрогнул.
— Сзади, господин!
Я обернулся и увидел, что нас нагоняют три всадника. Мы ехали по открытой местности, укрыться было негде, но я обругал себя за беспечность. Я погрузился в размышления, пытаясь понять, как поступит Рагралл, и не оглядывался. Если бы мы заметили этих троих раньше, то могли бы свернуть в лес, но теперь всадников не избежать, и они быстро приближались.
— Я с ними поговорю, — сказал я Бергу, развернул лошадь и стал ждать.
Все трое были юнцами, не больше двадцати лет от роду. Ехали на хороших лошадях, сильных и резвых. Все трое носили кольчуги, хотя ни у кого не оказалось щита или шлема. Приблизившись, они осадили лошадей шагах в десяти. Волосы у них были длинными, а темные узоры на лицах говорили о том, что это норманны, но чего еще ожидать по эту сторону реки?
— Доброго вам утра, — вежливо произнес я.
Юнец в центре троицы послал коня вперед. Он был в хорошей кольчуге, ножны украшали серебряные вставки, а рукоять топора за спиной сверкала золотом. Его длинные черные волосы блестели от масла и были перевязаны на затылке черной лентой. Он посмотрел на мою лошадь, потом на меня, а потом на Вздох Змея.
— Хороший меч, дедуля.
— Хороший, — мягко произнес я.
— Старикам мечи без надобности, — сказал он, и его спутники засмеялись.
— Меня зовут, — всё так же тихо произнес я, — Хефринг Фенирсон, а это мой сын Берг Хефрингсон.
— Скажи мне, Хефринг Фенирсон, с чего это ты едешь на восток? — спросил юнец.
— А почему бы нет?
— Потому что ярд Рагналл созывает людей, а ты едешь в противоположном направлении.
— Ярлу Рагналлу не нужны старики, — ответил я.
— Это верно, но молодые ему нужны, — и он посмотрел на Берга.
— Мой сын не умеет управляться с мечом, — сказал я. По правде говоря, Берг был с мечом чудовищно быстр, но его невинный взгляд намекал, что он не любитель сражаться. — А вы кто такие? — уважительно поинтересовался я.
Он помедлил, не желая открывать свое имя, но потом пожал плечами, решив, что это не имеет значения.
— Отере Хардгерсон.
— Ты приплыл на кораблях из Ирландии?
— Откуда мы — тебя не касается, — огрызнулся он. — Ты присягнул в верности Рагналлу?
— Я не присягаю в верности ни одному ярлу, — ответил я, и то была правда. Я присягнул Этельфлед.
— Так может, ты и сам ярл? — хмыкнул Отере.
— Я земледелец.
— Земледельцу, — насмешливо произнес он, — не нужна хорошая лошадь. И меч не нужен. Ему не нужна кольчуга, даже такая ржавая. А что до твоего сына, — и тут он проехал мимо меня, поближе к Бергу, — то если он не умеет драться, но ему тоже не нужна кольчуга, меч и лошадь.
— Хочешь их купить? — спросил я.
— Купить! — расхохотался Отере. — Я предоставлю тебе выбор, старик, — снова повернулся он ко мне, — ты можешь поехать с нами и присягнуть в верности ярлу Рагналлу или отдашь нам лошадей, оружие и кольчуги и можешь отправляться восвояси. Что ты предпочтешь?
Знавал я таких как Отере. Он был юным воином, обученным драться и презирать любого, кто не зарабатывает на жизнь мечом. Он скучал. Пересек море ради обещанной земли и добычи, и хотя нынешняя осторожность Рагналла была безусловно оправданной, Отере она разочаровала. Его заставили ждать, пока Рагналл соберет больше людей, и этих людей он явно нанимал в Нортумбрии, среди датчан и норвежцев, населяющих эту расколотую страну. Отере наказали стеречь северный берег реки на случай вторжения саксов через Мерз, а он хотел покорять Британию, и если его не поведет на битву Рагналл , то он сам найдет, с кем подраться. А кроме того, Отере был самоуверенным молодым задирой, так чего ему бояться старика?
Наверное, я стар. Моя борода стала седой, а на лицо наложили печать годы, но даже если и так, Отере со своими спутниками стоило быть осторожней. Что за земледелец будет скакать на резвом коне? Или владеть прекрасным мечом? Или носить кольчугу?
— Я дам тебе выбор, Отере Хардгерсон, — сказал я. — Ты можешь убраться восвояси и поблагодарить того бога, кому поклоняешься, что я оставил тебя в живых, или можешь попробовать забрать у меня меч. Выбор за тобой, юнец.
Он на мгновение бросил на меня взгляд, и выглядел так, будто не верит моим словам, а потом рассмеялся.
— Верхом или на пешими, старик?
— Выбор за тобой, юнец, — повторил я, на сей раз вложив в слово «юнец» больше презрения.
— Считай, что ты уже мертв, старик, — отозвался он. — Слезай с коня, старый ублюдок.
Он легко спрыгнул с лошади и гибко приземлился на влажную траву. Я решил, что он решил драться пешим, потому что его конь не привык к битвам, но это меня устраивало. Я тоже спешился, но медленно, как будто старые кости и боль в мышцах мешали двигаться.
— Мой меч, — произнес Отере, — зовется Кровопийца. Человек должен знать, что за оружие отправит его в могилу.
— Мой меч...
— К чему мне имя твоего меча? — прервал меня он и снова рассмеялся, правой рукой вытащив из ножен Кровопийцу. — Я сделаю это быстро, старик. Готов? — последний вопрос прозвучал как насмешка. Плевать он хотел, готов я или нет, он просто смеялся, потому что я неуклюже обнажил Вздох Змея и держал его, словно к этому не привык. Я даже сначала взял его в левую руку, но потом перехватил правой, и Отере решил, что я неопытен. Я был столь убедителен, что он опустил клинок и затряс головой.
— Ну и глупец же ты, старик. Я не хочу тебя убивать, просто отдай меч.
— Охотно, — ответил я и двинулся к нему. Он протянул левую руку, и я крутанул ладонью и отбил Вздохом Змея эту руку, а потом отбил в сторону Кровопийцу и снова выбросил меч вперед, приставив острие Вздоха Змея к груди юнца. Меч уткнулся в кольчугу над грудной костью, заставив Отере отпрянуть, он чуть не споткнулся и яростно заревел, взмахнув мечом жестом косаря, что должен был снести мне голову с плеч, но я уже поднял Вздох Змея, клинки столкнулись, и я сделал еще шаг вперед и ударил ему в лицо рукоятью. Отере наполовину увернулся, и удар пришелся по челюсти, а не по носу.
Он попытался полоснуть меня по горлу, но не смог как следует замахнуться, а шагнул назад, взмахнув Вздохом Змея, так что его острие рассекло Отере подбородок, хотя и не сильно. Выступила кровь, и при виде ее один из спутников Отере тоже вытащил меч, я услышал, хотя и не увидел, как зазвенели мечи, и понял, что Берг тоже дерется. За моей спиной звякнула сталь о сталь и раздался вздох, а глаза Отере расширились, когда он увидел, что случилось.
— Давай, юнец, — сказал я, — ты дерешься со мной, а не с Бергом.
— Тогда убирайся в могилу, старик, — огрызнулся он и шагнул вперед, размахивая мечом, но этот удар легко было отразить. Отере был не слишком умел. Возможно, проворнее меня, ведь все-таки он был моложе, но я всю жизнь упражнялся с мечом. Он напирал, взмахивая клинком снова и снова, а я отражал каждый удар, и лишь после шести или семи его свирепых замахов неожиданно отступил и опустил меч, и его клинок просвистел мимо, так что Отере потерял равновесие, потом я ткнул Вздохом Змея, пронзил правое плечо врага, проткнув кольчугу и поранив плоть, и увидел, как рука упала, а потом я поднял клинок к его глотке и задержал там, с острия Вздоха Змея закапала кровь.
— Мое имя, юнец, Утред Беббанбургский, а этот меч зовут Вздохом Змея.
— Господин! — он рухнул на колени, не в состоянии поднять руку. — Господин, — повторил он. — Я не знал!
— Ты всегда задираешь стариков?
— Я не знал! — взмолился он.
— Держи меч крепче, юнец, — велел я, — и найди меня в Вальхалле, — я поморщился, дернул меч обратно, перерезав ему глотку, а потом снова вперед, довершая работу. Отере взвыл, а его кровь хлынула на мокрый луг. Он издал хрип.
— Держи Кровопийцу! — рявкнул я. Он вроде кивнул, а потом свет в его глазах померк, и он рухнул ничком. Меч по-прежнему находился в его руке, так что мы снова встретимся за наполненным элем столом богов.
Берг разоружил одного оставшегося всадника, а другой скакал уже в двух сотнях шагов, яростно погоняя лошадь.
— Убить его, господин? — спросил Берг.
Я покачал головой.
— Он может доставить послание.
Я подошел к лошади юнца и стянул его вниз. Он свалился с седла и растянулся на земле.
— Ты кто такой? — спросил я.
Он назвал свое имя, но теперь я его уже забыл. Всего лишь мальчишка, моложе Берга, и вполне охотно отвечал на вопросы. Рагналл строит в Эдс-Байриге большую стену, но у него также есть лагерь у реки, где из кораблей соорудили мост. Там он собирает людей. Собирает свое войско.
— И куда отправится это войско? — спросил я.
— Захватить саксонский город.
— Честер?
Он пожал плечами — названия он не знал.
— Где-то поблизости, господин.
— Вы делаете лестницы?
— Лестницы? Нет, господин.
Мы сняли с тела Отере кольчугу, забрали его меч и лошадь, а потом поступили так же и с юнцом, которого разоружил Берг. Он был не столько ранен, сколько испуган, и дрожал, наблюдая, как мы забираемся на лошадей.
— Скажи Рагналлу, — велел я ему, — что из Мерсии придут саксы. Скажи, что у него будут тысячи мертвецов. Скажи, что через несколько дней он и сам умрет. Скажи, что так обещал Утред Беббанбургский.
Он был слишком напуган, чтобы ответить, и просто кивнул.
— Произнеси мое имя, юнец, — приказал я, — чтобы я знал, что ты сумеешь повторить его Рагналлу.
— Утред Беббунбургский, — сказал он, запинаясь.
— Молодец, — ответил я, и мы поехали домой.

Глава третья

На следующий день прибыл епископ Леофстан. Конечно, пока он не был епископом, а просто отцом Леофстаном, но все радостно называли его епископом и твердили друг другу, что он живой святой и ученый человек. О прибытии живого святого объявил Эдгер, один из тех, кого я послал на каменоломню к югу от реки Ди, где нагружали камнями телегу, теми камнями, что посыпятся с крепостного вала Честера в качестве приветствия любому норманну, попытавшемуся взобраться по стенам. Я был почти уверен, что Рагналл ничего такого не предпримет, но если он потеряет разум и попробует, то насладится подобающим приемом.
— Там по меньшей мере восемьдесят ублюдков, — сообщил Эдгер.
— Священников?
— Среди них полно священников, — сурово произнес он, — но как насчет остальных? — он перекрестился. — Бог знает, кто они такие, господин, но их не меньше восьмидесяти, и движутся сюда.
Я забрался на южную сторону крепостного вала и осмотрел дорогу за римским мостом, но ничего не увидел. Городские ворота снова закрыли. Ворота Честера останутся закрытыми, пока люди Рагналла не уберутся, но известия о приближении епископа уже распространились по городу, и отец Цеолнот бежал по главной улице, задрав свою длинную рясу до пояса.
— Нужно открыть ворота! — орал он. — Достигло даже до ворот народа моего, до Иерусалима!
Я взглянул на Эдгера, а тот пожал плечами.
— Похоже, что-то из Писания, господин.
— Откройте ворота! — запыхавшись прокричал Цеолнот.
— Зачем? — крикнул я с боевой площадки над воротами.
Цеолнот резко остановился. Он не видел меня на крепостном валу и сердито огляделся.
— Прибывает епископ Леофстан!
— Ворота останутся закрытыми, — объявил я и посмотрел на другой берег реки. Теперь я расслышал пение.
Ко мне присоединились сын и Финан. Ирландец нахмурившись смотрел на юг.
— Прибывает епископ Леофстан, — объяснил я причину переполоха.
На улице начала собираться толпа, и все глазели на большие закрытые ворота.
— И я это слышал, — кратко бросил Финан. Я задумался. Мне хотелось сказать что-нибудь ободряющее, но что сказать человеку, который убил собственного сына? Финан, видимо, почувствовал мой взгляд, потому что нахмурился.
— Не беспокойся обо мне, господин.
— А кто сказал, что я беспокоюсь?
Он слегка улыбнулся.
— Я убью несколько воинов Рагналла. Потом убью Коналла. Это снадобье всегда меня излечивало. Господи ты боже мой! Это еще что?
Его вопрос был вызван появлением детей. Они шли по дороге к югу от моста, и насколько я мог судить, все были в белых рясах. Должно быть, десятка два, и на ходу они распевали. Некоторые размахивали веточками. Позади ехала группа священников в темных рясах, а за ними тащился всякий сброд.
К отцу Цеолноту присоединился его близнец, и братья забрались на стену, откуда стали смотреть на юг с восторгом на уродливых лицах.
— Это же святой человек! — сказал Цеолнот.
— Следует открыть ворота! — настаивал Цеолберт. — Почему не открыли ворота?
— Потому что я не приказывал их открыть, — прорычал я, — вот почему. И ворота остались закрытыми.
Странная процессия пересекла реку и приблизилась к стенам. Дети размахивали ободранными ивовыми веточками и пели, но ветки поникли, а пение стало нестройным, когда они добрались до заполненного водой рва и поняли, что не могут двигаться дальше. Тогда голоса совсем смолкли, и юный священник протолкнулся сквозь хор в белом и окликнул нас.
— Ворота! Откройте ворота!
— Вы кто? — спросил я.
Священник разъярился.
— Прибыл отец Леофстан!
— Хвала Господу, — произнес отец Цеолнот, — он прибыл!
— Кто? — переспросил я.
— Ох, Боже ты мой! — воскликнул за моей спиной Цеолберт.
— Отец Леофстан! — прокричал юный священник. — Отец Леофстан — ваш...
— Тихо! Молчать! — приказал тощий священник верхом на осле. Он был таким высоким, а осел — таким маленьким, что ноги священника почти волочились по дороге. — Ворота должны быть закрыты, — обратился он к юному священнику, — потому что поблизости язычники! — он чуть не свалился с осла, а потом похромал по деревянному мосту через ров и поглядел на нас, улыбаясь. — Приветствую вас от имени Господа сущего!
— Отец Леофстан! — воскликнул Цеолнот и помахал ему.
— Кто ты такой? — потребовал я ответа.
— Я Леофстан, скромный слуга Господа, — заявил тощий священник, — а ты, наверное, лорд Утред?
Я кивнул.
— Нижайше прошу твоего разрешения войти в город, лорд Утред, — продолжал Леофстан.
Я оглядел хор в грязных рясах, потом беспорядочную толпу и поежился. Леофстан терпеливо ждал. Он оказался моложе, чем я думал, с широким бледным лицом, тонкими губами и темными глазами. Он улыбнулся. Мне показалось, что он вечно улыбается. Священник терпеливо ждал, по-прежнему с улыбкой, и смотрел на меня.
— Кто эти люди — спросил я, указывая на сброд за их спинами. Да они и сами походили на сброд. В жизни не видел столько народу в лохмотьях. Там, наверное, была целая сотня — калеки, горбуны, слепые и группа явно полоумных мужчин и женщин, что тряслись, бессвязно лопотали и пускали слюни.
— Малыши, — и Леофстан положил руки на головы двум детям, — это сироты, лорд Утред, помещенные под мою скромную опеку.
— А остальные? — спросил я, махнув головой в сторону лопочущей толпы.
— Божьи дети! — радостно возвестил Леофстан. — Увечные, хромые и слепые! Нищие и изгои! Голодные, нагие и одинокие! Все они — дети Божьи!
— И что они здесь делают? — спросил я.
Леофстан усмехнулся, словно на мой вопрос было слишком просто ответить.
— Господь наш велит заботиться о сирых и убогих, лорд Утред. Что сказал нам благословенный Матфей? Ибо алкал я, и вы дали мне есть; жаждал, и вы напоили меня; был странником, и вы приняли меня; был наг, и вы одели меня; был болен, и вы посетили меня. Одевать нагих и помогать бедным, лорд Утред — значит подчиняться воле Божьей! Эти прекрасные люди, — и он обвел рукой кошмарную толпу, — моя семья!
— Да благословен Господь, что страдал за нас, — пробормотал Финан, и впервые за последние дни в его голосе звучала радость.
— Хвала Господу, — прибавил Цеолнот, но без особого пыла.
— А знаешь ли ты, — прокричал я Леофстану, — что всего в половине дня пути отсюда стоит армия норманнов?
— Язычники преследуют нас, — сказал он, — изливают на нас свою ярость! Да хранит нас Господь!
— И этот город скоро может оказаться в осаде, — предупредил я.
— Сила моя в Господе!
— А если мы окажемся в осаде, — зло сказал я, — как мне прокормить твое семейство?
— Господь о нас позаботится!
— Этого ты не переубедишь, — мягко произнес Финан.
— А где они будут жить? — резко спросил я.
— У церкви есть в городе собственность, как мне сказали, — спокойно ответил Леофстан, — так что церковь их приютит. Но к тебе не приблизятся!
Я хмыкнул, Финан усмехнулся, а Леофстан по-прежнему улыбался.
— Откройте проклятые ворота, — сказал я и спустился по каменным ступеням. Я оказался на улице как раз когда новый епископ прохромал через длинную арку ворот, упал на колени и поцеловал дорогу.
— Благослови Господь место сие, — произнес он, — благослови народ, что живет здесь, — он с трудом поднялся на ноги и улыбнулся мне. — Это честь встретиться с тобой, лорд Утред.
Я ткнул пальцем в висящий на моей шее молот, но даже этот языческий символ не стер улыбку с лица Леофстана.
— Один из этих священников, — я махнул в сторону близнецов, — покажет, где ты будешь жить.
— Тебя ожидает прекрасный дом, отец, — сказал Цеолнот.
— Мне не нужен прекрасный дом, — воскликнул Леофстан. — Господь не жил в хоромах! Лисы довольствуются норами, а птицы небесные вьют гнезда, для нас же подойдет что-нибудь скромное.
— Для нас? — спросил я. — Для всех? И калек тоже?
— Для меня и моей дорогой жены, — ответил Леофстан и махнул рукой, чтобы из толпы священников вышла женщина. Во всяком случае, я предположил, что это женщина, потому что она была так замотана в разное тряпье, что сложно было ее рассмотреть. Лицо скрывалось под большим капюшоном. — Это моя дорогая жена Гомерь, — представил он ее, и куча тряпья двинулась в мою сторону.
— Гомерь? — я решил, что ослышался, потому что никогда прежде не слышал такого имени.
— Имя из Писания! — ликующе произнес Леофстан. — И тебе следует знать, господин, что мы с женой приняли обет бедности и целомудрия. Для нас сгодится любая хибара, правда ведь, дорогая?
Дорогая кивнула, и из-под вороха капюшонов, платьев и плащей раздалось нечто похожее на писк.
— А я не принимал никаких обетов, — сказал я с излишней горячностью. — Приветствую вас обоих, — неохотно добавил я, поскольку это не было правдой, — но держите свою проклятую семейку подальше от моих воинов. Нам есть чем заняться.
— Мы помолимся за тебя! — и он обернулся. — Пойте, дети мои, пойте! Взмахните в знак радости ветками! Славьте Господа нашего, входя в его град!
И епископ Леофстан вошел в Честер.
— Ненавижу этого выродка, — сказал я.
— Неправда, — ответил Финан, — тебя просто раздражает, что он тебе понравился.
— Улыбающийся скользкий ублюдок, — заявил я.
— Он известный ученый, живой святой и прекрасный священник.
— Надеюсь, он подхватит глистов и помрет.
— Я слышал, что он говорит на латыни и греческом!
— Ты когда-нибудь встречал римлянина? — поинтересовался я, — или грека? Какой смысл разговаривать на их языках?
Финан засмеялся. Похоже, прибытие Леофстана и моя едкая ненависть к нему развеселили Финана, и теперь мы повели сто тридцать воинов на резвых лошадях сторожить край леса, что окружал и защищал Эдс-Байриг. Мы поскакали к юго-восточной границе леса, потому что именно в таком направлении двинутся люди Рагналла, если решат устроить набег на Мерсию, но наши лазутчики не видели никаких признаков таких набегов. Сегодня, наутро после приезда Леофстана, мы были поблизости от западной границы леса и ехали на север, к Мерзу. Мы не видели врага, но я был уверен, что враг нас видит. Наверняка у кромки густого леса стоят часовые.
— Как думаешь, он и правда соблюдает целибат? — спросил Финан.
— Откуда мне знать?
— Его жена, наверное, выглядит, как сморщенная репа, — он прихлопнул муху на шее коня. — Как ее звать?
— Гомерь.
— Уродливое имя, уродливая женщина, — ухмыльнулся он.
День выдался ветреным, облака высоко в небе быстро неслись вглубь страны. Над далеким морем собрались тучи потяжелее, но теперь утренние лучи солнца поблескивали на воде Мерза, что лежал в миле впереди. Со вчерашнего дня вверх по реке поднялись еще два драккара, на одном было больше сорока человек, а другой поменьше, но всё равно набит воинами. Надвигающаяся с запада непогода означала, что сегодня, вероятно, больше кораблей не будет, но силы Рагналла росли. Куда он их направит?
Чтобы найти ответ на этот вопрос, мы привели с собой пару десятков лишних лошадей. Оседланных. Любой наблюдатель из леса решил бы, что это запасные лошади, но их цель была иная. Я придержал коня, чтобы Бедвульф мог меня нагнать. — Не следует этого делать, — сказал я ему.
— Это легко, господин.
— Уверен?
— Это легко, господин, — повторил он.
— Мы вернемся завтра в это же время, — обещал я.
— На то же место?
— На то же место.
— Давай так и поступим, господин, — с ухмылкой предложил он.
Мне хотелось знать, что происходит и в Эдс-Байриге, и у переправы к северу от холма. Я видел мост из кораблей через Мерз, а густой дым, поднимающийся из леса на южном берегу реки, говорил о том, что именно там находится основной лагерь Рагналла. Если так, то как он защищен? И закончены ли новые стены Эдс-Байрига? Мы могли бы собрать отряд воинов и направиться по римской дороге, что ведет через лес, а потом свернуть к северу, к гребню холма, и я не сомневался, что мы доберемся низкой вершины Эдс-Байрига, но Рагналл наверняка ждет подобного вторжения. Лазутчики предупредят о нашем приближении, и его воины заполонят лес, а нам придется отступать и отчаянно биться в густом лесу с превосходящими силами врага. Хотя Бедвульф мог разведать холм и лагерь у реки, будто призрак, и враг ни за что бы не догадался, что он там побывал.
Проблема заключалась в том, как Бедвульфу добраться до леса, чтобы враги его не заметили, вот почему мы привели с собой лишних лошадей.
— Обнажить мечи! — приказал я и вытащил Вздох Змея из ножен. — Вперед! — крикнул я.
Мы погнали лошадей, развернув их точно на восток, проскакали галопом к лесу, словно собирались миновать его и добраться до дальнего холма. Мы углубились в чащу, но направились не прямиком к Эдс-Байригу, а быстро развернули лошадей на юг, так что проскакали к кромке леса. За нашими спинами прозвучал рог. Трижды, это наверняка один из дозорных Рагналла посылал предупреждение, что мы въехали в лес, хотя по правде говоря, мы просто проскакали по его краю. Слева из глубины леса выскочил человек, и Финан свернул в сторону и рубанул его, на зеленой весенней листве появилось алое пятно. Лошади промчались в сторону солнца, мы пересекли заросшую папоротником поляну, потом вернулись к толстым стволам, пригибаясь под низкими ветками, и еще один часовой Рагналла вышел из укрытия, а мой сын сбил его с ног и вонзил меч в спину.
Я галопом проскакал через заросли молодого орешника и бузины.
— Его нет! — окликнул меня из-за спины Ситрик, и я увидел справа от себя лошадь Бедвульфа без седока.
Мы проехали еще полмили, но больше не заметили дозорных. Рожок по-прежнему трубил, ему вторил другой где-то далеко, вероятно, на вершине холма. Воины Рагналла наверняка напяливают кольчуги и пристегивают мечи, но задолго до того, как они до нас доберутся, мы повернем обратно к пастбищу, откуда коровьи тропки доведут нас до Честера. Мы остановились под мерцающими солнечными лучами, забрали лошадей без седоков и подождали еще, но на краю леса никто из врагов не появился. Птицы беспокойно кружили над лесом, а когда мы проехали, вернулись обратно в гнезда. Рожки замолчали, в лесу снова стало тихо.
Лазутчики Рагналла увидят, как отряд воинов въехал в лес и выехал из него. Если бы Бедвульф просто соскочил с седла и спрятался, враг мог бы заметить, что в лесу одна лошадь лишилась седока, но я был уверен, что ни один дозорный не потрудился пересчитать лошадей без всадников. Никто не заметит, что стало на одну больше. Бедвульф, как я решил, уже благополучно скрылся среди врагов.
Туча накрыла нас тенью, и на мой шлем упали тяжелые капли дождя.
— Пора возвращаться, — сказал я.
И мы поскакали в Честер.
В тот же день прибыла Этельфлед. Он вела с собой восемьсот воинов и пребывала в особенно дурном настроении, что не улучшилось при виде Эдит. Погода испортилась, и длинный хвост и грива Гасты, кобылы Этельфлед, развевались на ветру, как и длинные рыжие волосы Эдит.
— А почему она носит волосы неприбранными? — спросила у меня Этельфлед вместо приветствия.
— Потому что девственница, — ответил я, глядя как Эдит спешит под дождем в наш дом на главной улице Честера.
Этельфлед бросила на меня сердитый взгляд.
— Никакая она не девственница. Она... — и тут Этельфлед замолчала.
— Шлюха? — предположил я.
— Вели ей причесаться как следует.
— А как следует причесываться шлюхе? — спросил я. — Те, с кем я имел дело, обычно носили волосы распущенными, но в Глевекестре есть одна темноволосая девица, с которой любит кувыркаться епископ Вульфхед, пока в городе нет жены, он заставляет ее заплетать волосы в косы и укладывать вокруг головы. Сначала заставляет уложить косы, а потом настаивает, чтобы она...
— Довольно! — рявкнула Этельфлед. — Скажи своей женщине, чтобы хоть попыталась выглядеть прилично.
— Сама скажи, госпожа, и добро пожаловать в Честер.
Она снова бросила на меня сердитый взгляд и спрыгнула с Гасты. Этельфлед ненавидела Эдит, чей брат пытался ее убить, этого вполне хватало, чтобы не любить девушку, но в основном ненависть была вызвана тем, что Эдит делила со мной постель. Этельфлед терпеть не могла и Сигунн, что была моей возлюбленной многие годы, но пару зим назад ее унесла лихорадка. Я ее оплакал. Этельфлед тоже была моей возлюбленной, может, до сих пор ей осталась, но в таком настроении, как при въезде в город, становилась скорее недругом.
— Вы потеряли все корабли! — воскликнула она. — И всего в половине дня пути тысяча норманнов!
— Теперь уже две тысячи, — сказал я, — и с ними по меньшей мере сотня жаждущих крови ирландцев.
— Гарнизон здесь как раз для того, чтобы это предотвратить, — выплюнула она.  Сопровождающие ее священники посмотрели на меня с укором. Этельфлед почти всегда сопровождали священники, но сейчас их оказалось больше обычного, и тут я вспомнил, что праздник Эостры всего через несколько дней, и нам предстоит насладиться зрелищем возведения в сан смиренного и вечно улыбающегося Леофстана.
— Ну так что будем делать? — поинтересовалась Этельфлед.
— Понятия не имею, — ответил я. — Я же не христианин. Полагаю, ты втолкнешь бедолагу в церковь, усадишь его на трон, а потом все завоют, как коты?
— Ты о чем это?
— Честно говоря, не понимаю, для чего нам понадобился епископ. У нас уже и так полно бесполезных ртов, а этот жалкий Леофстан притащил с собой половину калек Мерсии.
— Что будем делать с Рагналлом! — огрызнулась Этельфлед.
— Ах, с ним, — я притворился удивленным. — Да ничего, конечно же.
— Ничего? — уставилась на меня она.
— Разве что ты что-нибудь придумаешь? — предложил я. — А я не могу!
— Боже правый! — выпалила Этельфлед и вздрогнула, когда порыв ветра принес на улицу брызги холодного дождя. — Поговорим в Большом зале, и возьми Финана! — велела она.
— Финан в дозоре, — ответил я.
— Благодарение Богу, хоть кто-то чем-то занят, — отрезала она и направилась к Большому залу — внушительному зданию римской постройки в центре города. Священники поспешили за ней, оставив меня с двумя близкими друзьями, что сопровождали Этельфлед на север. Одним из них был Осферт — её сводный брат и незаконнорожденный сын короля Альфреда. Осферт годами сохранял мне клятву верности и был одним из моих лучших командиров, но присоединился ко двору Этельфлед в качестве советника.
— Не следует ее дразнить, — сурово упрекнул он меня.
— А почему нет? — поинтересовался я.
— Потому что она в плохом настроении, — пояснил Меревал, спрыгивая с лошади и улыбаясь. Он возглавлял отряд её личной стражи и был надёжнейшим из надежных. Он потопал ногами, потянулся и похлопал лошадь по шее.
— Явно в отвратительном настроении, — произнес он.
— Почему? Из-за Рагналла?
— Потому что по меньшей мере половина гостей заявила, что не приедет на рукоположение отца Леофстана, — мрачно промолвил Осферт.
— Эти идиоты напуганы?
— Они не идиоты, а уважаемые священнослужители, — терпеливо ответил он. — Мы обещали им празднование святой Пасхи, возможность порадоваться в кругу друзей, а вместо этого здесь война. Не думай, что такие, как епископ Вульфхед, рискнут попасть в плен! Рагналл Иварсон знаменит своей звериной жестокостью.
— Девушки из «Снопа пшеницы» обрадуются, что Вульфхед останется в Глевекестре, — произнес я.
Осферт тяжело вздохнул и направился вслед за Этельфлед. «Сноп пшеницы» — замечательная таверна в Глевекестре, что давала работу не менее замечательным шлюхам, большая часть которых делила ложе с епископом всякий раз, как отсутствовала его жена.
— Осферта тоже не надо дразнить, — Меревал снова мне улыбнулся.
— Он всё больше похож на своего отца, — ответил я.
— Он славный воин!
— Да, — согласился я. Мне нравился Осферт, хоть он и был строг и придирчив. Он считал себя проклятым из-за того, что родился вне брака, и пытался побороть проклятье безгрешной жизнью. Осферт был хорошим воином, храбрым и благоразумным, и без сомнения хорошим советником для сводной сестры, с которой его объединял не только общий отец, но и глубокая набожность.
— Так значит, Этельфлед, — я пошел к Большому залу вместе с Меревалом, — огорчена из-за того, что кучка епископов и монахов не может приехать и посмотреть, как Леофстан станет епископом?
— Она огорчена, — ответил Меревал, — потому что Честер и Брунанбург близки её сердцу. Она считает их своими владениями и недовольна, что им угрожают язычники.  Меревал резко остановился и нахмурился. Но не из-за меня, а скорее из-за молодого темноволосого человека, что проскакал галопом мимо, копыта его жеребца вздымали грязь и воду. Он остановил высокого скакуна резким поворотом и спрыгнул с седла, предоставив слуге ловить взмыленного коня. Молодой человек запахнул черный плащ, небрежно кивнул Меревалу и направился к Большому залу.
— Кто это? — спросил я.
— Цинлэф Харальдсон, — кратко ответил Меревал.
— Один из твоих?
— Один из её.
— Любовник Этельфлед? — удивился я.
— Господи, нет. Скорее любовник её дочери, но Этельфлед делает вид, что ничего не знает.
— Любовник Эльфвинн! — я всё еще изображал удивление, хотя скорее бы удивился, если бы Эльфвинн не завела себе любовника. Она была хорошенькой ветреной девушкой и должна была выйти замуж еще три-четыре года назад, но её мать по какой-то причине не нашла подходящего мужа. Одно время все считали, что Эльфвинн выйдет за моего сына, но этот брак не вызвал никакого восторга, а следующими словами Меревал дал понять, что он никогда не состоится.
— Не удивляйся, если они скоро поженятся, — кисло произнес он.
Конь Цинлэфа захрапел, когда его проводили мимо меня, и я увидел большие Ц и Х, выжженные на его крупе.
— Такое клеймо на всех его лошадях?
— И на собаках тоже. У бедняжки Эльфвинн, наверно, тоже будет такое же на заднице.
Я посмотрел на Цинлэфа, который прошел мимо больших колонн, украшающих фасад зала, и раздавал указания двум слугам. Это был привлекательный молодой человек с вытянутым лицом и тёмными глазами, в дорогой кольчуге и с аляповатой перевязью, с которой свисали ножны из красной кожи, украшенные золотом. Я узнал эти ножны. Они принадлежали лорду Этельреду, супругу Этельфлед. Щедрый подарок, подумалось мне. Цинлэф заметил мой взгляд и поклонился, прежде чем отвернуться и исчезнуть за большими римскими дверями.
— Откуда он? — поинтересовался я.
— Он из западных саксов. Служил королю Эдуарду, но после встречи с Эльфвинн переехал в Глевекестр, — Меревал умолк и слегка улыбнулся, — кажется, Эдуард был не против с ним расстаться.
— Он из знати?
— Сын тана, — презрительно ответил Меревал, — но она думает, что на нём свет клином сошелся.
— Он тебе не нравится, — засмеялся я.
— Он бесполезный, напыщенный кусок дерьма с яйцами, — ответил Меревал, — но леди Этельфлед считает иначе.
— Он умеет сражаться?
— Вполне сносно, — проворчал Меревал. — Он не трус. И честолюбив.
— Что не так уж плохо, — ответил я.
— Плохо, он на мое место метит.
— Она не заменит тебя, — уверенно сказал я.
— Не будь так уверен, — мрачно возразил Меревал.
Мы последовали за Цинлэфом в зал.
Этельфлед уселась в кресло за столом на возвышении, Цинлэф занял стул по правую руку от нее, Осферт по левую, а теперь Этельфлед велела мне и Меревалу к ним присоединиться. Очаг в центре зала дымил, и свежий ветер, порывами врывающийся через отверстие в римской черепице, разгонял густой дым по залу, который медленно заполнялся. Многие мои воины, что не уехали с Финаном и не стояли в дозоре на высоких каменных стенах, пришли послушать, что за новости принесла Этельфлед. Я послал за Этельстаном, и ему также приказали присоединиться к нам за высоким столом, где заняли свои места и близнецы, священники Цеолнот и Цеолберт. Пока слуги разносили воду и полотенца, чтобы вновь прибывшие гости за высоким столом могли помыть руки, воины Этельфлед заполонили оставшуюся часть зала. Другие слуги принесли эль, хлеб и сыр.  — Так что, — потребовала ответа Этельфлед, пока наливали эль, — что здесь происходит?
Я позволил Этельстану поведать о сгоревших кораблях Брунанбурга. Ему было неловко говорить, конечно, ведь он подвёл свою тётю отсутствием бдительности, но он рассказал обо всём внятно и не пытался избежать ответственности. Я гордился им, и Этельфлед отнеслась к нему мягко, сказав, что никто не ожидал, что корабли поднимутся по Мерзу ночью.
— Но почему нас не предупредили о приближении Рагналла? — сурово спросила она.
Никто не ответил. Отец Цеолберт начал что-то говорить, глядя на меня, но потом решил промолчать. Этельфлед догадалась, что он хотел сказать, и взглянула на меня.
— Твоя дочь, — ее голос звучал неодобрительно, — замужем за братом Рагналла.
— Сигтрюгр не поддерживает своего брата, — произнес я, — и думаю, не одобряет действий Рагналла.
— Но он, должно быть, знает, что задумал Рагналл?
Я медлил с ответом.
— Да, — наконец произнес я. Было немыслимо, что Сигтрюгр и Стиорра ничего не знали, и я мог только догадываться, почему они не захотели меня предупреждать. Возможно, моя дочь хочет, чтобы Британия стала языческой. Но если это так, почему тогда Сигтрюгр не присоединился к набегу?
— И зять не послал тебе предупреждение? — поинтересовалась Этельфлед.
— Может быть, послал, но Ирландское море коварно. Возможно, его гонец утонул, — ответил я.
Отец Цеолберт издевательски фыркнул в ответ на мою неубедительную отговорку.
— Возможно, твоя дочь предпочла... — начал было он, но Этельфлед остановила его прежде, чем он смог договорить.
— Новости из Ирландии мы в основном узнаем от церкви, — язвительно произнесла она. — Вы перестали переписываться с их клириками и монастырями?
Я наблюдал, как она выслушивает убогие оправдания церковников. Она была старшей дочерью короля Альфреда, самой яркой из его обширного потомства, в детстве она была резвой, счастливой и всегда смеялась. А потом превратилась в красавицу с бледно-золотыми волосами и ясными глазами, но брак с Этельредом, лордом Мерсии, оставил резкие морщины на ее лице. С его смертью большая часть несчастий прекратилась, но теперь она стала правительницей Мерсии, и забота об этом королевстве добавила ей седых прядей. Сейчас она была скорее привлекательной, чем красивой — с суровым лицом и девичьей фигурой — и всегда держалась настороже.
Настороже, потому что еще находились люди, верившие, что женщина не должна править, хотя большинство мужчин Мерсии любили её и с готовностью следовали за ней. Она унаследовала ум отца, а также его благочестие. Я знал, какая она пылкая, но с годами она становилась все более зависимой от священников, ради уверенности в том, что пригвожденный Бог христиан на ее стороне. И, возможно, так оно и было, поскольку правление её оказалось успешным. Мы выкинули датчан, вернули исконные земли, украденные ими у Мерсии, но теперь появился Рагналл, угрожая разрушить всё, чего она достигла.
— Он неслучайно появился на Пасху, — настаивал отец Цеолнот.
Я тут никакой связи не видел, как и Этельфлед.
— Почему на Пасху, отец? — спросила она.
— Мы покорили земли, — объяснил Цеолнот, — и построили бурги, чтобы ее охранять, мы полагаемся на воинов, чтобы бурги оставались в безопасности, — последние слова сопровождались быстрым и презрительным взглядом в моем направлении, — но земли не будут в безопасности, пока длань Господа не раскинется над его новыми пастбищами! Так говорится в Писании! Господь — пастырь мой, я ни в чем не буду нуждаться.
— Ого, — сказал я и был вознагражден гневным взглядом Этельфлед.
— Так ты думаешь, — произнесла она, намеренно меня проигнорировав, — что Рагналл хочет помешать рукоположению?
— Потому он сюда и прибыл, — заявил Цеолнот, — и потому мы должны помешать его злобным намерениям, сделав Леофстана епископом!
— Ты считаешь, что он нападет на Честер? — поинтересовалась Этельфлед.
— А зачем еще он пришел? — пылко произнес Цеолнот. — Он привел больше тысячи язычников, чтобы нас уничтожить.
— Теперь уже две тысячи, — поправил я, — и среди них есть и христиане.
— Христиане? — резко спросила Этельфлед.
— В его армии есть ирландцы, — напомнил я.
— Две тысячи язычников? — впервые вступил в разговор Цинлэф.
Я не обратил внимания на его слова. Если он хочет, чтобы я ответил, то следовало быть повежливее, но вопрос он задал правильный, и Этельфлед тоже хотела услышать ответ.
— Две тысячи? Ты уверен, что их так много? — переспросила она.
Я встал и обошел стол кругом, оказавшись перед помостом.
— Рагналл привел больше тысячи воинов, — сказал я, — и они заняли Эдс-Байриг. С тех пор к нему присоединилась еще по меньшей мере тысяча, что прибыли морем или по дорогам из Нортумбрии. Он становится сильнее! Но несмотря на свою мощь, он не послал на юг ни единого воина. Из Мерсии не выкрали ни одной коровы, ни одного ребенка не забрали в рабство. Он даже не сжег деревенскую церковь! Он не послал лазутчиков присматривать за Честером, просто не обращает на нас внимания.
— Две тысячи? — снова повторила вопрос Цинлэфа Этельфлед.
— Вместо этого, — продолжал я, — он построил мост через Мерз, и его люди движутся на север. Что там, на севере?  Вопрос повис в дымном воздухе зала.
— Нортумбрия, — пришел кто-то на помощь.
— Воины! — сказал я. — Датчане! Норманны! Люди, что владеют там землей и боятся, как бы мы ее не отняли. Люди, не имеющие короля, если не считать слабака в Эофервике. Люди, госпожа, что ищут предводителя, который их защитит. Он вербует людей Нортумбрии, так что да, его армия растет день ото дня.
— И все они в Эдс-Байриге? — спросила Этельфлед.
— Там, наверное, три или четыре сотни, — ответил я. — На большее число там не хватит воды, но остальные стоят лагерем на берегу Мерза, где Рагналл соорудил мост из кораблей. Думаю, там-то он и собирает армию, и к следующей неделе у него будет три тысячи воинов.
Священники переглянулись.
— И как, во имя Господа, мы будем сражаться с такой ордой? — тихо спросил Цеолберт.
— Рагналл, — безжалостно продолжил я, обращаясь к Этельфлед, — ведет самую большую армию, что видели в Британии со времен твоего отца. И с каждым днем она лишь растет.
— Нам следует вверить себя в руки Господа! — впервые заговорил отец Леофстан, — и также в руки лорда Утреда! — смиренно добавил он. Новоизбранного епископа пригласили присоединиться к Этельфлед на высоком помосте, но он предпочел сидеть за одним из нижних столов. Он повернулся ко мне с сияющей улыбкой и разочарованно погрозил пальцем. — Ты пытаешься нас запугать, лорд Утред!
— Ярл Рагналл, — сказал я, — кого угодно напугает.
— Но ведь у нас есть ты! И ты сокрушишь язычников!
— Я сам язычник!
Он кашлянул.
— Да поможет нам Господь.
— Так может, кто-нибудь скажет, — я снова повернулся к столу на помосте, — как Господь поможет нам справиться с Рагналлом?
— А что уже сделано? — спросила Этельфлед.
— Я созвал фирд, — ответил я, — и послал всех, кто хочет укрыться, в бурги. Мы углубили ров и наточили в нем колья, сложили на стенах камни и наполнили закрома. В лесу лазутчики, они изучают лагерь врага и Эдс-Байриг.
— Так значит, самое время сокрушить Рагналла! — пылко воскликнул отец Цеолнот.
Я плюнул в его сторону.
— Скажите уже кто-нибудь этому слюнявому идиоту, что мы не будем сражаться с Рагналлом.
Молчание в конце концов прервал Ситрик:
— Потому что его защищают стены Эдс-Байрига.
— Но не людей у реки! — напомнил Цеолнот. — Они беззащитны!
— Этого мы не знаем, — сказал я, — потому я и послал в лес лазутчика. Но даже если у них нет частокола, у них есть лес. Вести армию в лес — это значит нарваться на засаду.
— Ты можешь пересечь реку на востоке, — решил предложить совет по воинской тактике отец Цеолнот, — и напасть на мост с севера.
— И с какой стати мне так поступать, дубина ты стоеросовая? — поинтересовался я. — Мне нужен там этот мост! Если я разрушу мост, то загоню три тысячи норманнов в ловушку в Мерсии! А я хочу, чтобы выродки убрались отсюда, убрались за реку, — я помедлил, а потом решил сказать то, что подсказывало чутье, я верил, что это подтвердит и Бедвульф. — Именно этого они и сами хотят.
Этельфлед озадаченно нахмурилась.
— Хотят убраться на другой берег реки?
Цеолнот пробубнил что-то о том, что это чепуха, но Цинлэф понял, о чем я.
— Лорд Утред, — сказал он, уважительно подчеркнув мое имя, — считает, что Рагналл на самом деле хочет вторгнуться в Нортумбрию. Хочет стать там королем.
— Тогда почему он здесь? — уныло спросил Цеолберт.
— Чтобы заставить жителей Нортумбрии поверить, что он грезит о Мерсии, — объяснил Цинлэф. — Пытается сбить врагов с толку. Рагналл не собирается нападать на Мерсию...
— Пока не собирается, — подчеркнул я.
— Он хочет стать королем севера, — закончил Цинлэф.
Этельфлед посмотрела на меня.
— Он прав?
— Думаю, да, — ответил я.
— Так Рагналл не двинется на Честер?
— Он знает, как я поступил здесь с его братом.
— С его братом? — удивился Леофстан.
— Сигтрюгр напал на Честер, — объяснил я священнику, — и мы перебили его людей, а я лишил его правого глаза.
— А он взял в жены твою дочь! — не мог не вставить отец Цеолнот.
— Покувыркался с ней, это уж точно, — сказал я, глядя на Леофстана, а потом повернулся к Этельфлед. — Рагналл не собирается нападать на Честер, — заверил я ее, — по крайней мере еще пару лет. Когда-нибудь — да, если сможет, но не сейчас. Так что да, — твердо произнес я, — он сюда не придет.
А на следующее утро он пришел.
Норманны показались из-за края леса шестью огромными потоками. Им по-прежнему не хватало лошадей, поэтому многие шли пешком, но все в кольчугах и шлемам, со щитами и оружием, появляясь из-за далеких деревьев под своими знаменами с изображениями орлов и топоров, драконов и воронов, кораблей и молний. Некоторые флаги несли христианский крест, и эти, предположил я, относились к ирландцам Коналла, а стяг Хэстена — просто человеческий череп, насаженный на шест. Самый большой флаг — кроваво-красный топор Рагналла, трепетал на сильном ветру над группой всадников, которые выдвинулись впереди гигантской орды, медленно выстраивающейся в мощный боевой строй, обращенный к восточным валам Честера. Во вражеских рядах трижды проревел рог, будто они думали, что мы как-то не заметили их прихода.
Финан вернулся, опережая врага, предупредив меня, что видел движение в лесу, и теперь присоединился к нам с сыном на крепостном валу и смотрел на огромную армию, появившуюся из-за дальнего леса и развернувшуюся перед нами, заняв полмили открытого пространства.
— Нет лестниц, — произнес он.
— Нет, насколько я вижу.
— Язычники могущественны, — отец Леофстан тоже поднялся на стену и окликнул нас. — Но мы победим! Разве не так, лорд Утред?
Я не обратил на него внимания.
— Никаких лестниц, — сказал я Финану, — значит, они не атакуют.
— Довольно впечатляюще, — произнес мой сын, глядя на огромную армию. Он обернулся, когда тихий голос пропищал с ведущей на стену лестницы. Это была жена отца Леофстана, по крайней мере, эта кучка тряпья, плащей, накидок и капюшонов напоминала ту кучку, с которой он прибыл в город.
— Гомерь, любимая! — воскликнул отец Леофстан и поспешил на помощь этой кучке тряпья по крутой лестнице. — Осторожно, мой херувимчик, осторожней!
— Он женат на гноме, — произнес мой сын.
Я засмеялся. Отец Леофстан был столь высок, а кучка тряпья так мала и закутана в тряпье, что напоминала маленького пухлого гнома. Она протянула руку, и муж помог ей на последних истертых ступенях. Она пискнула с облегчением, когда добралась до вершины, и ахнула, увидев армию Рагналла, что сейчас продвигалась по римскому кладбищу. Она стояла рядом с мужем, ее голова едва достигала ему до талии, Гомерь вцепилась в его рясу, будто опасаясь, что может навернуться со стены. Я попытался разглядеть её лицо, но оно скрывалось в глубине просторного капюшона.
— Они язычники? — спросила она слабым голосом.
— Поверь, дорогая, — весело сказал отец Леофстан, — Бог послал нам лорда Утреда, и Бог дарует нам победу. — Он обратил широкое лицо к небу и поднял руки. — Излей же гнев свой на язычников, Господи! — взмолился он, — приведи их в смятение яростью своей и порази их гневом своим!
— Аминь, — пискнула его жена.
— Бедняжка, — тихо произнес Финан, взглянув на нее. — Как пить дать под этим тряпьем прячется уродливая жаба. Епископ, пожалуй, рад, что не обязан засевать её чрево.
— А может, это она рада, — возразил я.
— А может, она красавица, — задумчиво предположил мой сын.
— Ставлю два шиллинга, что жаба, — предложил Финан.
— Идет, — сын протянул руку, чтобы скрепить сделку.
— Не будьте глупцами, — прорычал я, — проклятая церковь и так у меня в печенках сидит, не хватало еще ваших шуточек над женой епископа.
— Ты хочешь сказать, над его гномом, — произнес сын.
— Просто не распускайте руки, — сказал я и повернулся взглянуть на одиннадцать всадников, отделившихся от широкой стены щитов. Они под тремя знаменами скакали к нашим крепостным валам. — Пора ехать, — сказал я.
Время встретиться с врагом.

Глава четвертая

Наши лошади ожидали на улице, а мой слуга Годрик держал превосходный шлем, увенчанный фигуркой волка, свежевыкрашенный щит и плащ из медвежьей шкуры. Когда я грузно взобрался в седло, знаменосец встряхнул огромный стяг с волчьей головой. Я ехал на Тинтриге, новом черном как ночь жеребце, огромном и диком. Его имя означало Буря, и то был подарок от моего старого друга Стеапы, который возглавлял придворную гвардию короля Эдуарда, пока не покинул свой пост, удалившись в свои владения в Уилтуншире. Тинтриг, как и Стеапа, был натренирован для битвы и обладал злобным нравом. Мне он нравился.
Этельфлед уже ждала у северных ворот. Облаченная в отполированную до блеска кольчугу под белоснежным плащом, она сидела верхом на Гасте, своей белой кобыле. Ее сопровождали Меревал, Осферт и Цинлэф, как и отец Фраомар, ее духовник и капеллан.  — Сколько приближается язычников? — спросила меня Этельфлед.
— Одиннадцать.
— Пусть к нам присоединится еще один человек, — приказала она Меревалу.  Этот человек, учитывая наших с ней знаменосцев, моего сына и Финана в качестве сопровождающих, уравняет нас в числе с теми, кого взял с собой Рагналл.
— Возьми принца Этельстана! — велел я Меревалу.
Меревал посмотрел на Этельфлед, она кивнула.
— Но скажи ему, чтобы поторопился! — уточнила она.
— Пусть ублюдки подождут, — проворчал я, игнорируя замечание Этельфлед.
Этельстан уже облачился для битвы — в кольчугу и шлем, так что заминка возникла, только чтобы оседлать лошадь. Сев в седло, он улыбнулся мне, а потом почтительно поклонился тетке.
— Благодарю тебя, госпожа!
— Просто сохраняй молчание, — приказала ему Этельфлед, а потом повысила голос: — Открыть ворота!
Огромные ворота заскрипели, завизжали и заскрежетали, пока их толкали наружу. Воины еще топали по каменным ступеням, поднимаясь на валы крепости, когда наши знаменосцы уже проезжали сквозь длинную арку ворот. Держащий крест гусь Этельфлед и моя волчья голова были единственными знаменами, что поднялись навстречу слабому весеннему солнцу, когда мы прогрохотали по мосту, что пересекал заполненный водой ров. А затем мы пришпорили лошадей навстречу Рагналлу и его людям, осадившим своих коней ярдах в трехстах от нас.
— Ты не должна здесь находиться, — сказал я Этельфлед.
— Почему же?
— Потому что мы не услышим ничего кроме оскорблений.
— Думаешь, я боюсь слов?
— Думаю, он постарается оскорбить и задеть тебя, и разгневав, добьется своей цели.
— Писание учит нас, что глупец обычно словоохотлив! — произнес отец Фраомар, весьма приятный молодой человек, крайне преданный Этельфлед. — Так пусть поганец говорит и явит свою глупость.
Я повернулся в седле, чтобы взглянуть на стены Честера, густо усеянные воинами: солнце сверкало на наконечниках копий по всей длине вала. Ров очистили и заново утыкали заостренными кольями, а стены увешали знаменами, большинство из которых изображали христианских святых. «Оборонительные сооружения, — подумал я, — выглядят внушительно». А вслух произнес:
— Если он попытается напасть на город, то он просто глупец.
— Тогда почему он здесь? — спросила Этельфлед.
— Этим утром? Запугать нас, обругать и бросить вызов.
— Я хочу на него посмотреть. Хочу увидеть, что он за человек.
— Он опасен, — произнес я и задался вопросом, сколько же раз я встречался с врагом перед битвой во всем блеске своей воинской славы. Это ритуал. На мой взгляд, ритуал этот ничего не значил, ничего не менял и ничего не решал, но, видимо, Этельфлед было любопытно взглянуть на врага, и поэтому мы сделали Рагналлу одолжение и приехали выслушать оскорбления.
Мы остановились в нескольких шагах от северян, стоящих под тремя знаменами. Красный топор Рагналла был самым большим, а по бокам — стяг с изображением корабля, плывущего по кровавому морю, и череп на высоком шесте — символ Хэстена. Сам Хэстен восседал под этим черепом на коне и улыбнулся мне, будто мы старые друзья. Он выглядел старым, но, думаю, я тоже. Его шлем украшало серебро и крылья ворона. Он был явно доволен собой, в отличие от человека, чьё знамя изображало корабль в кровавом море — тоже пожилого мужчины, узколицего и седобородого, со шрамом на щеке.
Он носил превосходный шлем с длинным лошадиным хвостом черного цвета, каскадом ниспадающим на спину. Шлем также венчал золотой обруч — шлем короля. Поверх кольчуги висел крест, золотой крест, усеянный янтарем, показывающий, что это единственный христианин среди врагов, что нам противостоят. Но что действительно выделяло его в это утро, так это убийственный взгляд, брошенный на Финана. Я сам взглянул на Финана и увидел, что его лицо тоже преисполнено гневом. Так человек в шлеме с золотой короной и лошадиным хвостом, должно быть, Коналл, брат Финана. Взаимная ненависть была прямо-таки осязаемой. Одно лишнее слово, и мечи вылетят из ножен.
— Гномы! — тишину нарушил громадный мужчина под знаменем с изображением красного топора и пнул большого жеребца, заставив того сделать шаг вперед.
Значит, это и есть Рагналл Иварсон, Король Моря, правитель островов и будущий король Британии. Он носил кожаные штаны, заправленные в высокие, покрытые золотыми бляшками сапоги. Такие же золотые бляшки усеивали перевязь, откуда свисал чудовищных размеров меч. Он не носил ни кольчуги, ни шлема, вместо этого его голую грудь пересекали два кожаных ремня, под которыми вздымались мышцы. На волосатой груди виднелись татуировки: орлы, змеи, драконы и топоры, извивающиеся от живота к шее, которую обвивала золотая цепь. На руках Рагналла красовались многочисленные серебряные и золотые браслеты — знак доблести, а в длинных тёмно-каштановых волосах сверкали золотые кольца. Лицо было широким, жестким и мрачным, а на лбу виднелось изображение орла с распростертыми крыльями, чьи когти опускались до скул.
— Гномы, — снова усмехнулся он, — вы пришли, чтобы сдать свой город?
— У тебя есть, что нам сказать? — спросила Этельфлед на датском.
— Это что, женщина в кольчуге? — Рагналл обратился ко мне, пожалуй, оттого, что я выделялся ростом или искусно украшенными доспехами. — Я видел многое, — сказал он мне добродушно, — видел странные огни, что сверкают в северном небе, проглоченные водоворотами корабли, видел льдины размером с гору, плавающие в море. Я наблюдал, как киты ломают корабль пополам, видел огонь, изрыгающийся из холма словно блевотина, но я никогда не видел женщину в кольчуге. Это то существо, что, по слухам, правит Мерсией?
— Леди Этельфлед задала тебе вопрос, — произнес я.
Рагналл посмотрел на нее, привстал в седле и громко пустил газы.  — Вот ей ответ, — сказал он, с явным удовольствием усевшись обратно. На лице Этельфлед, должно быть, отразилось отвращение, потому что он рассмеялся. — Говорили, — он посмотрел на меня, — что правительница Мерсии смазлива. Это её бабуля?
— Она та, кто отмерит тебе земли как раз на могилку, — ответил я. Слабый ответ, но я не хотел отвечать оскорблением на оскорбление. Я прекрасно помнил о ненависти между Финаном и Коналлом и боялся, что дело может окончиться схваткой.
— Так эта женщина — правитель! — усмехнулся Рагналл и вздрогнул, якобы в ужасе. — Какая уродливая!
— Я слышал, что ты охоч до свиней, коз и собак, — сказал я, разозлившись, — так что ты можешь знать о красоте?
Он пропустил мои слова мимо ушей.
— Уродливая! — повторил он. — Но я командую воинами, которым всё равно, как женщина выглядит, и они говорят, что старый изношенный сапог удобнее нового. — Он кивнул на Этельфлед. — Она выглядит старой и изношенной, так что думаю, они попользуются ею с удовольствием! Может, и ей тоже понравится? — он посмотрел на меня, будто ожидая ответа.
— В твоем пердеже и то смысла больше, — сказал я.
— А ты, значит, лорд Утред, легендарный лорд Утред! — он внезапно вздрогнул. — Ты убил одного из моих людей, лорд Утред.
— Он стал первым из многих.
— Отере Хардгерсона, — медленно произнес Рагналл. — Я отомщу за него.
— Ты последуешь за ним в могилу.
Рагналл покачал головой, и золотые кольца в его волосах тихо звякнули.
— Мне нравился Отере Хардгерсон. Он хорошо играл в кости и был хорошим собутыльником.
— Но не умел держать в руках меч. Часом не ты ли его учил?
— Через месяц, лорд Утред, я буду пить мерсийский эль из чаши, сделанной из твоего черепа. Мои жены станут мешать варево твоими бедренными костями, а дети играть в бабки фалангами пальцев.
— Твой брат был столь же хвастлив, — ответил я, — и кровь его воинов еще окрашивает наши улицы. Я скормил его правый глаз своим собакам, и от его вкуса они блевали.
— Но твоя дочь по-прежнему у него, — хитро произнес Рагналл.
— Даже свиньи не станут жрать твою протухшую тушу, — сказал я.
— И прехорошенькая дочь, — произнес он мечтательно, — слишком хороша для Сигтрюгра!
— Мы сожжем твоё тело, — заявил я, — то, что от него останется, и от его смрада боги с омерзением скривятся.
Он рассмеялся.  — Богам по душе мой смрад, они им наслаждаются! Боги любят меня! И боги дали мне эту землю. Итак, — он кивнул в сторону стен Честера, — кто здесь командует?
— Леди Этельфлед, — ответил я.
Рагналл посмотрел налево и направо — на своих приспешников.
— Лорд Утред решил нас позабавить! Он утверждает, что женщина командует воинами!
Его люди с готовностью рассмеялись. Все, кроме Коналла, который по-прежнему злобно смотрел на своего брата. Рагналл взглянул на меня.
— Так вы все садитесь на корточки, когда отливаете?
— Если ему нечего сказать, — голос Этельфлед был полон гнева, — мы возвращаемся в город. Она резко дернула поводья Гасты.
— Убегаешь? — усмехнулся Рагналл. — А я привез тебе подарок, госпожа. Подарок и обещание.
— Обещание? — спросил я.  Этельфлед развернула кобылу и стала слушать.
— Оставьте город завтра к закату, — предложил Рагналл, — и я буду милостив и пощажу ваши жалкие жизни.
— А если нет? — задал вопрос Этельстан. Его голос звучал вызывающе, и Этельфлед бросила на него сердитый взгляд.
— Щенок затявкал, — сказал Рагналл. — Если вы не покинете город, малец, мои воины как смерчь захлестнут ваши стены. Ваши девки будут меня услаждать, дети станут моими рабами, а ваше оружие — моими игрушками. Ваши трупы сгниют, церкви сгорят, а вдовы обрыдаются, — он помолчал и указал на своё знамя. — Можешь его взять, — сказал он мне, — и водрузить над городом. Тогда я узнаю, что вы уходите.
— Я все равно захвачу твоё знамя, — заявил я, — и подотру им задницу.
— Будет проще, — он говорил со мной, будто обращался к маленькому ребенку, — если вы просто оставите город. Уйдите в другой! Я все равно найду тебя, не волнуйся, но ты проживешь чуть дольше.
— Ждем вас завтра к себе в гости, — в тон ему отвечал я, — отведайте наших стен, и ваша жизнь немного укоротится.
— С наслаждением тебя убью, лорд Утред, — усмехнулся Рагнал. Мои поэты это воспоют! Как Рагналл, властитель моря и король всей Британии, заставил великого лорда Утреда хныкать, как младенца! Как Утред умер, моля о пощаде. Как он рыдал, когда я его потрошил, — последние несколько слов он произнес с внезапной яростью, но потом Рагналл снова улыбнулся. — Я почти забыл о подарке! — он махнул одному из своих людей, и указал на траву между нашими лошадьми. — Положите там.
Воин спешился, принес деревянный сундук и положил на траву. Украшенный резьбой квадратный сундук размером с котел для супа. На крышке нарисовано распятие, а по бокам — мужчины с нимбами вокруг головы, и я узнал сундучок — в нем, вероятно, хранился христианский молитвенник или одна из мощей, столь почитаемых христианами.
— Это мой подарок тебе, — сказал Рагналл, — а с ним и моё обещание, что если не уйдете до завтрашнего заката, то поляжете здесь прахом, костьми — пищей для воронья.. Внезапно Рагналл развернул лошадь и пришпорил её. Я почувствовал облегчение, когда Коналл, седобородый, черноглазый король Коналл, повернулся и последовал за ним.
Хэстен на мгновение замешкался. Он молчал. Мне он показался старым, но он и был старым — седые волосы и борода, хотя лицо хранило прежнее лукавство. Я знавал его еще юношей и поначалу доверял, пока не обнаружил, что Хэстен с той же легкостью нарушает клятвы, что ребенок бьёт яйца. Когда-то Хэстен пытался стать королем Британии. Но я раз за разом срывал его замыслы, пока наконец не разгромил его армию в Бэмфлеоте. Хэстен, казалось, процветал — весь в золоте, сверкающей кольчуге, уздечка отделана золотом, коричневый плащ подбит густым мехом. Но теперь он стал вассалом Рагналла, и если когда-то вел за собой тысячи, теперь лишь парой десятков. Ему следовало меня ненавидеть. Хэстен же улыбнулся мне так, словно считал, что я рад встрече. Я смерил его презрительным взглядом, и его это, похоже, удивило. На мгновение мне показалось, что он заговорит, но Хэстен натянул поводья и поскакал вслед за Рагналлом.
— Открой, — приказала Этельфлед Цинлэфу, тот спрыгнул с лошади и подошел к сундуку, наклонился, поднял крышку и отшатнулся.
Там лежала голова Бедвульфа. Я посмотрел на неё: глаза выколоты, язык вырван, уши отрезаны.
— Ублюдок, — прошипел мой сын.
Рагналл добрался до своей стены из щитов. Должно быть, он выкрикнул приказ, потому что тесные ряды расступились, и копейщики отошли обратно к лесу.
— Завтра, — громко произнес я, — мы едем к Эдс-Байригу.
— И погибнем в лесу? — озабоченно спросил Меревал.
— Но ты сказал... — начала было Этельфлед.
— Завтра, — резко оборвал её я, — мы едем к Эдс-Байригу.
Завтра.
Ночь выдалась спокойной и лунной. По земле разлилось серебро. Дождливая погода ушла на восток, и небо усеяли яркие звезды. Слабый ветер задул с далекого моря, но в нем не было угрозы.
Я стоял на валу Честера, глядя на северо-восток, моля богов поведать, что делает Рагналл. Я думал, что знаю, но сомнения всегда закрадываются в душу, и потому я искал знамений. Часовые отошли в сторону, чтобы освободить мне место. В городе за моей спиной стояла тишина, хотя чуть раньше я слышал, как на улице произошла стычка. Долго она не продлилась. Несомненно, дрались двое пьяных, а потом их растащили, прежде чем они поубивали друг друга, и теперь Честер затих, я не слышал ничего, кроме шелеста слабого ветра над крышами, крика ребенка во сне, собачьего поскуливания, шороха ног часовых и стука копий о камень. И ничто из этого не похоже на знак от богов. Я хотел увидеть падающую звезду, пылающую в яркой смерти во мраке высоко над головой, но звезды упорно держались на своих местах.
Наверное, и Рагналл, подумалось мне, тоже прислушивается и высматривает знамения. Я взмолился, чтобы сова проухала ему в ночи, чтобы познал он страх этого звука, предвещающего смерть. Я слушал и не слышал ничего, кроме тихих ночных шорохов.
Вдруг послышались хлопки. Отрывистые и тихие. Звук начался и стих. Его принесло с полей к северу, с пастбищ, что лежат между рвом Честера и римским кладбищем. Некоторые воины хотели раскопать кладбище и бросить мертвых в огонь, но я запретил. Они боялись мертвых, считая, что древние призраки в бронзовых доспехах придут тревожить их сон, но этот город и защищающие нас крепкие стены построены призраками, теперь мы должны их защитить.
Вновь послышались хлопки.
Жаль, я не рассказал Рагналлу о призраках. Его оскорбления вышли почище моих. Этот поединок он оставил за собой. Но вспомнись мне римское кладбище с загадочными надгробными камнями, я бы наплел ему про призрачную армию мертвецов, что восстает в ночи с острыми мечами и зловещими копьями. Рагналл, конечно, посмеялся бы, но в глубине его души засел бы страх. Утром, решил я, следует окропить могилы вином в знак благодарности охраняющим нас мертвецам.
Снова раздалось хлопанье, а затем урчание. Не резкое, но и не мелодичное.
— Рановато для козодоя, — произнес Финан за моей спиной.
— Не слышал, как ты подкрался! — удивился я.
— Я двигаюсь, как призрак, — насмешливо ответил он, подошел, встал рядом и прислушался. Этот шум производили в темноте длинные крылья птицы. — Он хочет найти подругу.
— Самое подходящее время года. Праздник Эостры.
Какое-то время мы стояли молча.
— Так мы действительно собираемся завтра к Эдс-Байригу? — спросил наконец Финан.
— Точно.
— Через лес?
— Через лес к Эдс-Байригу, — ответил я, — потом на север — к реке.
Финан кивнул. Какое-то время он молчал, просто смотрел на далекий отблеск лунного света на Мерзе.
— Никто другой не должен его убивать, — внезапно нарушил молчание он.
— Коналла?
— Он мой.
— Твой, — согласился я и запнулся, прислушиваясь к козодою. — Я думал, ты собирался убить его сегодня утром.
— Я бы так и сделал. Если бы мог. И сделаю, — он коснулся груди, где висело распятие. — Я молился об этом, молил Бога послать ко мне Коналла, — он помолчал и улыбнулся. Крайне неприятной улыбкой. — Завтра, значит.
— Завтра, — повторил я.
Он хлопнул по стене перед собой и рассмеялся.
— Ребятам нужно подраться, Христом-богом клянусь. Они уже пытались поубивать друг друга.
— Слышал. Что произошло?
— Молодой Годрик затеял драку с Херголом.
— Годрик? Мой слуга? Он просто идиот!
— Хергол был слишком пьян и месил воздух.
— Даже если и так, — произнес я, — один из его ударов мог убить юного Годрика.  Хергол был одним из воинов Этельфлед, большой грубой скотиной, из тех, что упиваются битвой в стене из щитов.
— Я оттащил ублюдка, пока тот никого не покалечил, и врезал Годрику. Сказал, что ему нужно подрасти, — он пожал плечами. — Ничего страшного не случилось..
— Из-за чего же они дрались?
— В «Ночном горшке» появилась новенькая.
«Ночной горшок» — таверна. На самом деле звалась она «Ржанкой» поскольку на вывеске красовалась именно эта птичка, только иначе как «Ночным горшком» её никто и не называл. Тут всегда продавались добрый эль и падшие женщины. Святые близнецы, Цеолнот и Цеолберт, пытались закрыть таверну, назвав её вертепом (и так оно и было), поэтому я хотел, чтобы она продолжала работать. Я командовал гарнизоном из молодых воинов, и они нуждались в том, что обеспечивал «Ночной горшок».
— Мус, — сказал Финан.
— Мус?
— Так её зовут.
— То есть Мышь?
— Тебе следует на неё взглянуть, — ухмыльнулся Финан. — Боже святый и его угодники, господин, на неё стоит посмотреть.
— Мус, — повторил я.
— Ты не пожалеешь!
— О чём он не пожалеет? — спросил женский голос, я обернулся и увидел, что на стену поднялась Этельфлед.
— Он не пожалеет, что срубит большие ивы ниже Брунанбурга, госпожа, — сказал Финан. — Нам нужна свежая древесина для щитов. И почтительно поклонился.
— А тебе нужно поспать, — произнесла Этельфлед, — если ты поедешь завтра к Эдс-Байригу, — она подчеркнула слово «если».
Финан знал, когда следует уйти. Он снова поклонился.
— Желаю вам обоим спокойной ночи, — сказал он.
— Следи за мышами, — велел я.
— Собираемся на рассвете? — усмехнулся Финан.
— Да, все. Кольчуги, щиты, оружие.
— Пора прибить парочку ублюдков, — согласился Финан. Он колебался, желая остаться, но никто не предложил, и он ушел.
Этельфлед заняла его место и посмотрела на посеребренную луной землю.
— Ты действительно собираешься к Эдс-Байригу?
— Да. И ты должна послать со мной Меревала и шестьсот человек.
— Чтобы их перебили в лесу?
— Не перебьют, — сказал я, надеясь, что не солгал. Был ли козодой тем предзнаменованием, что я ждал? Не знаю, как истолковать хлопки. Направление, в котором улетела птица, могло послужить знамением, как бросок сокола или уханье совы, но странный рокот во тьме? Потом я услышал его снова, и что-то в этом звуке навело меня на мысль о грохоте щитов, когда воины строятся в стену. Это то предзнаменование, что я искал.
— Ты сам сказал! — настаивала Этельфлед. — Сказал, что когда вы окажетесь в лесу, то не сможете увидеть, где враги. Что они могут оказаться сзади. Что вы попадете в засаду! Так что же изменилось? — она остановилась, и когда я не ответил, рассердилась. — Или это глупость? Ты проглотил оскорбления Рагналла, поэтому теперь должен напасть?
— Его там не будет, — сказал я.
— Его там не будет? — повторила она, нахмурившись.
— Почему он дает нам целый день, чтобы оставить город? — спросил я. — Почему не приказал уйти на рассвете? Почему не велел уйти немедленно?
Она подумала над вопросами, но не нашла ответа.
— Так скажи мне, — потребовала она.
— Он знает, что мы не собираемся уходить, — ответил я, — но хочет, чтобы мы думали, будто у нас есть целый день, прежде чем он нападет. Ему нужен этот день, потому что Рагналл уходит. Он направляется на север по мосту из кораблей и не хочет, чтобы ему помешали. Он не намерен нападать на Честер. Он собрал новую армию и не хочет терять две-три сотни человек, пытаясь взобраться на эти стены. Он хочет привести армию в Эофервик, потому что должен стать королем Нортумбрии, прежде чем напасть на Мерсию.
— Откуда ты знаешь?
— Козодой напел.
— Ты не можешь быть в этом уверен!
— А я не уверен, — признался я, — возможно, это уловка, чтобы завлечь нас завтра в лес и убить. Но я так не думаю. Он хочет, чтобы мы оставили его в покое, чтобы он мог отступить, и если это так, он не хочет, чтобы ему помешали.
Этельфлед обвила мою руку своей, этот жест сообщил, что она согласна как с моими выводами, так и замыслами. Она долго молчала.
— Наверное, — тихо произнесла она наконец, — мы должны напасть на него в Нортумбрии?
— Да я уже месяцами твержу, что нам следует вторгнуться в Нортумбрию.
— Чтобы ты смог захватить Беббанбург?
— Чтобы мы смогли выкинуть датчан вон.
— Брат говорит, не стоит этого делать.
— Твой брат, — сказал я, — не хочет, чтобы ты стала у саксов героем. Он сам хочет им стать.
— Он славный воин.
— Он осторожен, — произнес я.  Такой он и есть. Эдуард Уэссекский хотел стать и королем Мерсии, но покорился пожеланию мерсийцев, когда те выбрали его сестру Этельфлед. Возможно, он ожидал, что она не справится, но оказался разочарован. Теперь его армии заняты в Восточной Англии, выдавливая датчан на север, и он настоял, чтобы сестра ограничилась отвоеванием исконных мерсийских земель.
«Чтобы покорить север, — говорил он, — нам потребуются армии как Уэссекса, так и Мерсии». И возможно, он прав. Я считал, что мы должны вторгнуться в любом случае и забрать парочку городов на юге Нортумбрии, но Этельфлед уступила требованиям брата. По её словам, она нуждалась в его поддержке. Нуждалась в золоте, что Уэссекс давал Мерсии, и западно-саксонских воинах, что несли дозор в бургах восточной Мерсии.
— За год-другой, — сказал я, — Эдуард обезопасит Восточную Англию, а потом придет сюда с армией.
— Это хорошо, — ответила она. Её голос звучал настороженно, но не потому, что она не хотела, чтобы её брат соединил с ней войско, а потому, что знала — я считаю, что она должна ударить на север, прежде чем ее брат будет готов.
— И он поведет и свою, и твою армии в Нортумбрию.
— Хорошо, — настаивала она.
И это вторжение воплотит мечту в реальность. Еще отец Этельфлед, король Альфред, мечтал, что все говорящие на английском будут жить в одном королевстве под властью одного короля. Появится новое королевство, Англия, и Эдуард хотел быть первым, кто получит титул короля Англии.
— Только есть одна проблема, — сказал я мрачно, — именно сейчас Нортумбрия слаба. Там нет сильного короля, и её можно захватить по частям. Но что будет через год? Рагналл станет королем, а он силен. Покорить Нортумбрию станет намного труднее, когда там будет править Рагналл.
— Мы недостаточно сильны, чтобы вторгнуться в Нортумбрию самостоятельно, — настаивала Этельфлед. — Нам нужна армия моего брата.
— Дай мне Меревала и шестьсот воинов, — сказал я, — и я буду в Эофервике через три недели, а через месяц ты станешь королевой Нортумбрии, и я принесу тебе голову Рагналла в сундуке для Евангелия.
Она рассмеялась, решив, что я пошутил. А я не шутил. Этельфлед сжала мою руку.
— Мне бы понравилась его голова в качестве подарка, но сейчас тебе нужно поспать. И мне тоже.
А я надеялся, что послание козодоя правдиво.
Узнаю это завтра.
Когда мы выехали из Честера, за рваными облаками уже взошло солнце, дул порывистый ветер. Семь сотен воинов направлялись к Эдс-Байригу.
Всадники потоком выливались через северные ворота Честера: змея в кольчугах и с оружием гремела копытами по каменным плитам, сияющие наконечники копий подняты к закрытому облаками солнцу, это мы следовали по римской дороге на северо-восток.
Этельфлед настояла на своем присутствии. Она была верхом на Гасте, своей белой кобыле, за ней следовал знаменосец, десяток отборных воинов и пять священников, один из них — епископ Леофстан. Его еще не возвели в сан официально, но скоро возведут. Он ехал на чалом, очень спокойном мерине.
— Не люблю передвигаться верхом, когда можно идти пешком, — сообщил он мне.
— Ты можешь идти пешком, если хочешь, отец, — предложил я.
— Я хромаю.
— Я заметил.
— Лягнул копытом годовалый жеребенок, когда мне было десять, — пояснил он. — Божий дар.
— Твой бог раздает странные дары.
Он засмеялся.
— Боль — именно дар, лорд Утред. Она позволяет мне понять калек и хоть на малую толику разделить их муки. Это Божий урок. Но сегодня мне придется ехать верхом, иначе я не увижу твою победу.
Священник ехал впереди, прямо перед большим стягом с волчьей головой.
— С чего ты решил, что мы победим? — спросил я.
— Бог дарует тебе победу! Мы молились об этом утром, — улыбнулся он.
— Ты молился моему богу или своему?
Он засмеялся, а потом вдруг вздрогнул. Я заметил гримасу боли на его лице, когда он наклонился.
— Что? — спросил я.
— Ничего, — ответил он. — Иногда Бог дарует мне боль. Она приходит и уходит, — он выпрямился и улыбнулся. — Вперед! Поехали уже!
— Странный бог, — ядовито произнес я, — раз раздает своим почитателям боль.
— Он обрек сына своего на жестокую смерть, почему бы нам не перенести небольшую боль? — он снова засмеялся. — Епископ Вульфхед настраивал меня против тебя! Называл тебя выкормышем сатаны! Говорил, ты станешь противиться всему, что я попытаюсь сделать. Это так, лорд Утред?
— Оставь меня в покое, отец, — кисло произнес я, — а я оставлю в покое тебя.
— Я буду молиться за тебя! Ты не можешь возражать! — он посмотрел на меня, будто ожидая ответа, но я ничего не сказал. — Я тебе не враг, лорд Утред, — сказал он кротко.
— Считай, что в этом тебе повезло, — заявил я, зная, что это прозвучало грубо.
— Я так и считаю! — он не обиделся. — Моя миссия здесь будет как у Христа! Кормить голодных, одевать нагих, исцелять больных и быть отцом сиротам. А твоя задача, если я правильно понимаю, защищать нас! Бог возложил на нас разные миссии. У тебя своя, у меня своя. Я не епископ Вульфхед! — сказал он с удивившей меня хитринкой, — и не стану тебе мешать! Я ничего не понимаю в войне!
Я фыркнул, и он мог счесть, будто я благосклонно воспринял его слова.
— Ты думаешь, я хотел эту ношу? — спросил он. — Стать епископом?
— А разве нет?
— Боже, нет, конечно! Я был счастлив, лорд Утред! Трудился при короле Эдуарде как скромный священник. Моим долгом было составлять хартии и писать письма для короля, но моя истинная радость лежала в переводе книги «О граде Божьем» святого Августина. Это всё, что я когда-либо хотел от жизни. Чернильницу, пучок перьев и наставника, что направит мысли. Я ученый, а не епископ!
— Тогда почему... — начал было я.
— Меня призвал Господь, — ответил он на мой вопрос, прежде чем я успел его закончить. — Я ходил по улицам Винтанкестера и видел, как люди пинают нищих, видел тяжело работающих детей и опустившихся женщин, видел жестокость и умирающих в канавах калек. То был не град Божий! Для тех людей это был ад, а церковь ничего не делала! А если и делала, то недостаточно! Были монастыри, лечившие больных, но мало! Поэтому я начал проповедовать, попытался накормить голодных и помочь беспомощным. Я проповедовал, что церковь должна тратить меньше на серебро и злато, а больше на пищу для голодных и одежду для нагих.
— Не думаю, что это сделало тебя популярным, — я криво улыбнулся.
— Конечно же нет! С чего же, как думаешь, меня отправили сюда?
— Сделать епископом, это повышение!
— Нет, это наказание, — ответил он, смеясь. — Пусть этот глупец Леофстан справится с лордом Утредом!
— А это наказание? — спросил я заинтересованно.
— Боже, конечно. Все от тебя в ужасе.
— А ты нет? — удивился я.
— Моим наставником во Христе был отец Беокка.
— Ага, — произнес я. Беокка был и моим наставником. Бедный отец Беокка, хромой и уродливый, но лучший из тех, что ходили по этой земле.
— Ты ему нравился, — сказал Леофстан, — и он тобой гордился.
— Разве?
— И он часто говорил мне, что ты из тех, кто пытается скрыть свою доброту.
— Беокка, — пробурчал я, — был полон...
— Мудрости, — уверенно перебил меня Леофстан, — так что нет, я тебя не боюсь, и помолюсь за тебя.
— А я не позволю норманнам тебя выпотрошить.
— А как ты думаешь, почему я за тебя молюсь? — спросил он, смеясь. — А теперь езжай, уверен, у тебя есть дела поважнее, чем болтать со мной. Да пребудет с тобой Господь!
Я пришпорил коня, галопом направившись к голове колонны. Проклятье, подумал я, но сейчас Леофстан мне нравился. Он присоединится к той небольшой группе священников вроде Беокки, Уиллибальда, Кутберта и Пирлига, которыми я восхищался и любил. Их значительно превышали числом испорченные, продажные и честолюбивые священнослужители, столь ревниво управляющие церковью.
— Что бы ты ни делал, — сказал я Бергу, ведущему колонну, — никогда не верь христианам, когда они говорят «возлюбите врагов ваших».
Он выглядел озадаченным.
— С чего бы мне желать их любить?
— Не знаю! Всего лишь очередное христианское дерьмо. Видел врагов?
— Нет, — ответил он.
Я не выслал вперед ни одного лазутчика. Рагналл вскоре узнает, что мы приближаемся, и либо соберет воинов, чтобы противостоять нам, либо, если я прав, откажется от битвы. Я это достаточно скоро узнаю. Этельфлед, хотя и решилась довериться моему чутью, боялась, что я слишком горяч, а я не был настолько уверен, что она неправа, и потому попытался убедить её остаться в Честере.
— И что обо мне подумают воины, — спросила она , — если я спрячусь за каменными стенами, а они поедут сражаться с врагами Мерсии?
— Решат, что здраво рассуждаешь.
— Я правительница Мерсии. Воины не пойдут вперед, пока я их не поведу.
Мы ехали по римской дороге, которая в конечном счете приведет к перекрестку, где над глубокими шахтами, вырытыми в слоях соли, что когда-то сделала этот регион богатым, стояли разрушенные каменные строения. Старики вспоминали, как спускались по длинным лестницам, чтобы добраться до белой скалы, но шахты теперь находились на ничейных землях между саксами и датчанами, и потому римские строения приходили в упадок.
— Если мы поставим гарнизон в Эдс-Байриге, — сказал я Этельфлед, — то сможем заново открыть шахты. Бург на холме будет защищать местность на много миль вокруг. А соль из шахты гораздо дешевле, чем выпаренная из моря.
— Давай сначала захватим Эдс-Байриг, — мрачно предложила она.
К старым шахтам мы не поехали, свернув на север в нескольких милях от перекрестка и втянувшись в лес. Рагналл бы уже знал, что мы приближаемся, и мы не предприняли никаких попыток скрыть свои передвижения. Мы ехали по гребню холма, следуя по древней дороге, откуда я мог видеть зеленые склоны Эдс-Байрига, возвышающиеся над морем деревьев, и яркую свежую древесину заново построенного частокола. Потом дорога свернула влево, в чащу, и я потерял из виду холм, пока мы не выехали на открытое пространство, расчищенное Рагналлом вокруг древнего форта. Деревья срубили, оставив только пеньки, щепки и срезанные ветви. Наше появление на этом опустошенном поле побудило защитников форта прокричать в нашу сторону оскорбления, один даже бросил копье, на сто шагов не долетевшее до ближайшего всадника. Яркие стяги реяли над валами, самый большой — с изображением красного топора Рагналла.
— Меревал! — крикнул я.
— Господин?
— Оставь тут сто человек! Просто наблюдай за фортом! Не ввязывайся в драку. Если они покинут форт, преследуя нас, то опереди их и присоединяйся к нам!
— Господин? — вопрошающе воззрился он на меня.
— Просто наблюдай за ними! Не сражайся! — прокричал я и поехал вперед, огибая западный отрог холма, — Цинлэф!
Сакс нагнал меня, дорогие красные ножны с золотыми бляшками колотили его по боку.
— Господин?
— Удерживай леди Этельфлед позади!
— Она не...
— Делай, как велено! — прорычал я. — Держи ее кобылу под уздцы, если потребуется, но не позволяй ввязаться в сражение. Я пришпорил коня и обнажил Вздох Змея, клинок подал знак моим людям обнажить свои мечи.
Рагналл не встретил нас у Эдс-Байрига. Правда, на валах форта стояли воины, но не вся его армия. Наконечники копий отстояли далеко друг от друга, а не густо, и это навело меня на мысль, что большая часть воинов Рагналла уже на севере. Он высадился на этом берегу Мерза, а потом укрепил Эдс-Байриг, только чтобы обмануть своего настоящего врага, убедить жалкого короля в Эофервике, что честолюбивые замыслы Рагналла направлены на Мерсию, хотя Нортумбрия была намного более легкой добычей. Десятки ярлов из Нортумбрии уже присоединились к Рагналлу, некоторые несомненно полагали, что он поведет их на юг, но теперь он уже зажег их желанием напасть на север. Их поманят обещаниями золота, земель, отобранных у короля Ингвера и его сторонников, и, несомненно, планами нового нападения на Мерсию, как только Нортумбрия будет в безопасности.
Так думал я, хотя мог и ошибаться. Возможно, я ошибался. Возможно, Рагналл шел на Честер или у реки нас ожидала стена из щитов. Его стяг реял над Эдс-Байригом, но я посчитал это уловкой, чтобы заставить нас решить, будто он скрывается за новым частоколом. Чутье шептало мне, что он пересекает реку. Почему же тогда он оставил часть воинов в Эдс-Байриге? Этот вопрос мог подождать, а потом я забыл о нём вовсе, потому что вдруг увидел впереди группу мужчин.
Не в кольчугах.
Мы ехали по недавно проложенной среди деревьев дороге, что должна вести от Эдс-Байрига к мосту из кораблей, а люди впереди несли мешки и бочки. Я подозревал, что это слуги, но кем бы они ни были, завидев нас, они бросились в чащу. Мы поскакали вперед, ныряя под ветвями, и все больше мужчин пытались от нас убежать, и вдруг зеленые тени под деревьями посветлели, и я увидел впереди чистое пространство, землю, усеянную шалашами и остатками костров, и понял, что мы добрались до того места на берегу реки, где Рагналл устроил временный лагерь.
Я послал Тинтрига в ту сторону. Река теперь находилась в ста шагах, и толпа ожидала очереди, чтобы пересечь ее по мосту из кораблей. Противоположный берег уже густо кишел людьми и лошадьми — целая орда, по большей части уже шагающая на север, но на этом берегу реки людей было больше: воины с лошадьми, скот, семьи, слуги. Чутье меня не обмануло. Рагналл собирался на север.
И тут мы атаковали.
Рагналла наверняка догадывался, что мы придем. Но видимо решил, что мы отправимся прямиком в Эдс-Байриг, где и останемся, привлеченные его огромным знаменем и посчитав, что Рагналл прячется за стенами. Наш внезапный и быстрый бросок на север застал его арьергард врасплох.
Назвать это арьергардом значило сильно ему польстить. На южном берегу Мерза осталась только пара сотен воинов, их слуги, женщины и дети, стада свиней, коз и овец.  — Сюда! — прокричал я, сворачивая налево. Я не хотел врезаться прямо в запаниковавшую толпу, которая теперь пыталась добраться до моста, вместо этого я собирался ее отрезать, и потому обогнул толпу и пришпорил Тинтрига вдоль берега реки к мосту. Я вел за собой по меньшей мере дюжину воинов.
Заплакал ребенок. Кто-то попытался нас остановить, бросив тяжелое копьё, пролетевшее рядом с моим шлемом. Я не обратил на него внимания, но один из моих воинов, должно быть, атаковал, потому что я услышал срежет меча по кости. Тинтриг клацнул зубами, когда врезался в толпу у моста. Люди пытались бежать, некоторые карабкались на ближайший драккар, некоторые прыгали в реку, либо отчаянно мчались назад к лесу, а я резко натянул поводья и спрыгнул с седла.
— Нет! — женщина попыталась заслонить собой двух маленьких детей, но я не обратил на неё внимания, а пройдя к тому месту, где деревянный настил моста упирался в илистый берег, остановился. Один за другим воины присоединялись ко мне, мы сняли с плеч щиты и с грохотом сомкнули внахлест окованные железом края.
— Сложите оружие! — закричал я испуганной толпе. Теперь у них не было возможности спастись. Сотни моих всадников выехали из-за деревьев, и я выстроил стену из щитов, закрыв путь через Мерз. Я надеялся, что удастся отрезать больше этой жалкой горстки, но Рагналл, видимо, вышел очень рано, а мы выехали из Честера слишком поздно.
— Они сжигают корабли! — крикнул мне Финан.  Он присоединился ко мне, но все еще сидел на коне. Женщины визжали, дети кричали, а мои воины орали, чтобы загнанный в ловушку враг сложил оружие. Я повернулся и увидел, что корабли из огромного флота Рагналла либо вытащены на берег, либо стоят прямо у противоположного берега Мерза, а люди Рагналла забрасывают в них факелы. Другие поджигали корабли, на которые опирался грубый мост. Драккары приготовили к сожжению, их корпуса заполнили горючими материалами и дегтем. Горстка кораблей, привязанных длинными канатами ко вбитым в отмели бревнам, осталась выше по течению, и я догадался, что эти несколько кораблей не собираются жечь.
— Бог и пресветлые небеса, — произнес Финан, спешившись, — горит целое состояние!
— Ради королевства стоит потерять флот, — произнес я.
— Ради Нортумбрии, — вымолвил Финан.
— Нортумбрия, Эофервик, Кумбраланд — он захватит всё, — сказал я. — Захватит весь север от нас и до скоттов. И всё это окажется под властью сильного короля.
Дым клубами взвивался к небу, так как яростное пламя перепрыгивало с корабля на корабль. Я подумывал спасти один из кораблей, но настил был крепко прибит к кораблям, а те, в свою очередь, соединены друг с другом. Не было времени перерезать веревки и отрывать прибитые доски. Мост скоро обратится в пепел, но глядя на него, я увидел, как из дыма показался всадник. С обнаженным торсом и длинноволосый — высокий всадник на огромном вороном жеребце. По горящему мосту проехал сам Рагналл. Он приблизился к нам на тридцать шагов, дым окутывал и его, и коня. Рагналл выхватил меч, и в длинном клинке блеснуло пламя.
— Я вернусь, лорд Утред! — прокричал он и помолчал, будто ожидая ответа. Мачта за его спиной рухнула, извергая искры и клубы темного дыма. Но он всё ждал, а когда я ничего не сказал, развернул коня и исчез в огне.
— Надеюсь, ты сгоришь, — прорычал я.
— Но почему он оставил часть воинов в Эдс-Байриге? — спросил Финан.
Жалкий арьергард у реки не стал сражаться. Они оказались в меньшинстве, и женщины кричали на своих мужчин, требуя сложить оружие. Мост за моей спиной рухнул, и горящие корабли поплыли вниз по течению. Я вложил Вздох Змея обратно в ножны, снова взобрался в седло и направил Тинтрига в гущу испуганных врагов. Большая часть моих воинов теперь спешилась, собирая мечи, копья и щиты, но юный Этельстан еще сидел в седле и подобно мне пробивал себе путь сквозь толпу побежденных.
— Как с ними поступим, господин? — окликнул он меня.
— Ты принц, — сказал я, — так что тебе и решать.
Он пожал плечами и оглядел испуганных женщин, плачущих детей и угрюмых мужчин, а я подумал, наблюдая за ним, что он вырос из озорного ребенка в сильного и красивого юношу. Он должен стать королем, подумал я. Он старший сын своего отца, короля Уэссекса, человека, что и сам не должен был стать королем.
— Убить мужчин, — предложил он, — обратить детей в рабство, женщинам найти работу?
— Как обычно, — сказал я, — но это земля твоей тётки. Ей решать. Я увидел, что Этельстан смотрит на девушку, и толкнул коня вперед, чтобы рассмотреть её получше. Хорошенькое миниатюрное создание с копной белокурых непослушных волос, синими глазами и гладкой безупречной кожей. Она держалась за юбки женщины постарше, видимо, матери.
— Как тебя зовут? — спросил я девушку на датском.
Мать заплакала и начала умолять, а потом опустилась на колени и повернула заплаканное лицо ко мне.
— Кроме нее у меня ничего нет, господин, ничего!
— Успокойся, женщина, — рявкнул я, — ты даже не знаешь, как повезло твоей дочери. Как её зовут?
— Фригга, господин.
— Сколько ей лет?
Мать призадумалась, возможно, испытывая искушение соврать, но я рявкнул на нее, и она тут же ответила:
— На день Бальдра четырнадцать исполнится, господин.
Праздник Бальдра отмечали в середине лета, так что девчушке достаточно лет, чтобы выйти замуж.
— Приведи ее сюда, — велел я.
Этельстан нахмурился, решив, что я хочу забрать Фриггу себе, признаюсь, я был не прочь, но вместо этого я подозвал слугу Этельстана.
— Привяжи девчонку к хвосту своей лошади, — приказал я, — и чтоб ее никто не трогал! Не давай ее в обиду. Охраняй ее, понял?
— Да, господин.
— А ты, — я снова повернулся к ее матери, — ты умеешь готовить?
— Да, господин.
— Шить?
— Конечно, господин.
— Тогда останешься с дочерью, — я повернулся к Этельстану: — В твоем хозяйстве появятся еще двое, — сказал я ему и оглянулся на Фриггу, подумав о том, как же везет этому ублюдку, хотя ублюдком он как раз не был, будучи законным сыном короля.
Со стороны всадников, наблюдавших за южным горизонтом, послышался радостный возглас. Я послал Тинтрига вперед, сквозь пленников, и увидел, что отец Фраомар, исповедник Этельфлед, делает какое-то объявление. Он сидел на серой кобыле, чей цвет подходил к его седым волосам. Отец Фраомар стоял рядом с Этельфлед, и она улыбнулась, когда я подъехал поближе.
— Хорошие новости, — сообщила она.
— Какие?
— Хвала Господу, — радостно заявил отец Фраомар, — враги в Эдс-Байриге сдались.
Я ощутил разочарование, потому что предвкушал битву. Похоже, Рагналл оставил значительную часть своего войска за стенами Эдс-Байрига, вероятно, хотел удержать восстановленный форт, а я желал его гарнизону смерти в качестве предупреждения остальным приспешникам Рагналла.
— Сдались?
— Хвала Господу.
— И Меревал внутри форта?
— Пока нет.
— Что значит «пока нет»? Они же сдались!
Фраомар улыбнулся.
— Они христиане, лорд Утред. В гарнизоне христиане!
Я нахмурился.
— Да пусть они хоть долгоносикам поклоняются, мне плевать, — сказал я, — но если они сдались, то наше войско должно быть внутри. Это так?
— Так и будет, — заявил отец Фраомар. — Всё согласовано.
— Что согласовано? — поинтересовался я.
Этельфлед выглядела встревоженной.
— Они согласны сдаться, — сказала она, посмотрев на исповедника в поисках подтверждения. Фраомар кивнул. — А мы не деремся с христианами, — закончила Этельфлед.
— Я дерусь, — кровожадно заявил я и подозвал слугу. — Годрик! Труби в рог! Годрик взглянул на Этельфлед в надежде на ее одобрение, а я пнул его по левой руке. — Труби в рог! Давай!
Он поспешно протрубил, и мои воины, разоружающие врагов, подбежали к лошадям.
— Лорд Утред! — запротестовала Этельфлед.
— Если они сдались, — сказал я, — то форт наш. А если он не наш, то они не сдались, — я перевел взгляд на Фраомара. — Ну так что же?
Никто не ответил.
— Финан! Приведи людей! — крикнул я и, не обращая внимания на Этельфлед с Фраомаром, послал лошадь на юг.
Обратно в Эдс-Байриг.

Глава пятая

Мне следовало догадаться. Это все Хэстен. Своим красноречием он способен превратить дерьмо в золото, и он применил его на Меревале.
Я разыскал и Меревала, и Хэстена, каждый находился в окружении десятка спутников, в ста шагах от форта, на западной стороне, где склон становился более пологим. Обе стороны стояли в нескольких шагах под своими знаменами. Меревал, конечно же, нес знамя Этельфлед с изображением гуся Святой Вербурги, Хэстен вместо привычного черепа на шесте щеголял новым стягом — серым полотнищем с вышитым на нем белым крестом.
— Совести у него нет! — крикнул я Финану и пустил Тинтрига вверх по склону.
— Скользкий же ублюдок, господин. — рассмеялся Финан.
Скользкий ублюдок оживленно разговаривал, когда мы появились из леса, но стоило ему заметить меня, как он умолк и отступил под защиту своих воинов. Когда я приблизился, он приветствовал меня по имени, но я не обратил на него внимания, послав Тинтрига между двумя отрядами, и соскользнул с седла.
— Почему ты не занял форт? — набросился я на Меревала, кинув поводья Годрику.
— Я… — начал было он, но потом посмотрел куда-то в сторону. Этельфлед со свитой стремительно приближалась, и он определенно решил дождаться ее прибытия, прежде чем отвечать.
— Засранец сдался? — спросил я.
— Ярл Хэстен… — тут Меревал вновь запнулся и пожал плечами, словно не зная, что ответить, и не понимая, что происходит.
— Это легкий вопрос! — угрожающе сказал я.  Меревал был порядочным человеком и стойким воином, но сейчас выглядел донельзя смущенным. Его взгляд бегал по группе окружающих его священников. Тут стояли отец Цеолнот со своим беззубым братцем Цеолбертом, а также Леофстан. Всех несказанно привело в замешательство мое внезапное появление.
— Он сдался? — медленно и громко повторил я вопрос.
От ответа Меревала спасло прибытие Этельфлед. Она протолкнулась сквозь священников.
— Если тебе есть, что сказать, лорд Утред, — ледяным тоном произнесла она с седла, — то поведай мне.
— Я хочу лишь знать, сдался ли этот кусок дерьма, — сказал я, указав на Хэстена.
Ответил отец Цеолнот.
— Госпожа, — заговорил священник, нарочито не обращая на меня внимания, — ярл Хэстен согласился присягнуть тебе на верность.
— Согласился на что? — поперхнулся я.
— Тишина! — крикнула Этельфлед. Она оставалась в седле, возвышаясь над нами. Её свита, по меньшей мере сто пятьдесят воинов, последовала за ней от берега реки и остановилась ниже по склону.
— Расскажи, о чем вы условились, — потребовала она у отца Цеолнота.
Цеолнот встревоженно оглянулся на меня и посмотрел на Этельфлед.
— Ярл Хэстен — христианин, госпожа, и ищет твоего покровительства.
По меньшей мере трое из нас одновременно раскрыли рты, но Этельфлед хлопнула, призывая к тишине.
— Это правда? — спросила она у Хэстена.
Хэстен поклонился ей и коснулся серебряного распятия поверх кольчуги.
— Хвала Господу, это так, госпожа.
Ответил он чинно, смиренно с подкупающей искренностью.
— Лживое дерьмо, — пробурчал я.
Он не обратил на меня внимания.
— Я обрел искупление, госпожа, и пришел к тебе просителем.
— Он искупил свои грехи, госпожа, — твердо произнес высокий человек рядом с Хэстеном. — Мы готовы, госпожа, нет, даже жаждем присягнуть тебе в верности, и как христиане молим о покровительстве.
Он обратился к ней на английском и говорил учтиво, а под конец слегка поклонился Этельфлед. Она выглядела изумленной, что неудивительно, поскольку высокий человек казался священником, по крайней мере, носил длинную черную рясу, подпоясанную веревкой, а на груди у него висело деревянное распятие.
— Кто ты? — спросила Этельфлед.
— Отец Гарульд, госпожа.
— Датчанин?
— Я родился здесь, в Британии, — ответил он, — но мои родители прибыли из-за моря.
— И ты христианин?
— Милостью Господней, да. Харульд был суровым, смуглолицым мужчиной с посеребренными сединой висками. На моем веку он не был первым обращенным датчанином, и не первым, кто стал священником.
— Я сызмальства христианин, — добавил он.
Говорил он веско и уверенно, но я заметил, что его пальцы непроизвольно сжимаются и разжимаются. Он волновался.
— Ты что, хочешь сказать, этот паршивый кусок дерьма тоже христианин? — я кивнул на Хэстена.
— Лорд Утред! — предостерегающе произнесла Этельфлед.
— Я саморучно его крестил, — с достоинством ответил мне Гарульд, — хвала Господу.
— Аминь, — громко поддакнул Цеолнот.
Я посмотрел в глаза Хэстену. Я знал его всю взрослую жизнь, и жизнью своей он был обязан мне, ведь я его спас. Тогда он поклялся мне в верности, и я верил ему, поскольку он обладал заслуживающим доверия лицом и искренними манерами. Но Хэстен нарушил каждую данную им клятву. Он был пронырой, коварным и смертоносным, как горностай. Его честолюбие превышало достижения, поскольку судьба позаботилась о том, чтобы я раз за разом разрушал его замыслы. В прошлый раз подобное произошло в Бемфлеоте, когда я уничтожил его армию и сжег флот, но по милости судьбы Хэстен всегда выходил сухим из воды. И сейчас он здесь, без надежды заперт в Эдс-Байриге, но улыбается мне, словно давнему другу.
— Он такой же христианин, что и я, — буркнул я.
— Госпожа, — Хэстен посмотрел на Этельфлед и вдруг, что совершенно поразительно, рухнул на колени, — клянусь жертвой Спасителя нашего, что я истинный христианин.
Он говорил смиренно, сотрясаясь от нахлынувших чувств. Даже слезы выступили на глазах. Внезапно он широко распростер руки и обратил лицо к небу.
— Да поразит меня сей же миг Всевышний, если я лгу!
Я выхватил Вздох Змея, клинок громко и отрывисто лязгнул по горловине ножен.
— Лорд Утред! — в тревоге воскликнула Этельфлед. — Нет!
— Я собирался выполнить работу за твоего бога, — сказал я, — и поразить его. Ты меня остановишь?
— Господь сам уладит свои дела, — едко заявила Этельфлед и повернулась к датскому священнику. — Отец Гарульд, ты уверен, что ярл Хэстен христианин?
— Да, госпожа. Он проникся раскаянием и радостью при крещении.
— Хвала Господу, — прошептал отец Цеолнот.
— Довольно! — оборвал их я. В руке я сжимал Вздох Змея. — Почему наши люди еще не в форте?
— Они там будут! — ядовито процедил Цеолнот. — Таков уговор!
— Уговор? — голос Этельфлед звучал настороженно, она, очевидно, подозревала, что священники превысили полномочия, когда заключили договор без её согласия. — О чем вы договорились? — спросила она.
— Ярл Хэстен, — осторожно начал Цеолнот, — хочет присягнуть тебе на верность во время пасхальной мессы. Он желает, чтобы радость воскрешения Господа нашего освятила этот акт примирения.
— Плевать я хотел, что он собрался ждать праздника Эостры, — сказал я, — поскольку мы займем форт немедленно!
— Форт передадут на Пасху, в воскресенье, — ответил Цеолнот. — Таков уговор!
— На Пасху? — переспросила Этельфлед, и любой знакомый с ней мог уловить в голосе недовольство.
Она не была глупа, но оказалась не готова отмести надежду на то, что Хэстен в действительности христианин.
— Это послужит поводом к примирению, — уговаривал её Цеолнот.
— А кто ты таков, чтобы заключать подобное соглашение? — спросил я.
— Такое дело следует решать христианам, — упорствовал Цеолнот, поглядывая на Этельфлед в надежде на поддержку.
Этельфлед же посмотрела на меня, потом на Хэстена.
— Почему бы нам не занять форт немедленно? — спросила она.
— Я условился... — робко начал Цеолнот.
— Госпожа, — прервал его Хэстен, подползая ближе на коленях, — я искренне желаю крестить всех своих людей на Пасху. Но есть упорствующие. Мне нужно время, отцу Гарульду нужно время! Нам нужно время, чтобы убедить тех немногих упрямцев в спасительной милости Господа нашего Иисуса Христа.
— Лживый ублюдок, — процедил я.
Мгновение все молчали.
— Клянусь, это правда, — смиренно добавил Хэстен.
— Когда он произносит эти слова, — обратился я к Этельфлед, — можешь быть уверена, что он лжет.
— И если нас навестит отец Цеолнот, — продолжил Хэстен, — а лучше, отец Леофстан, и станет проповедовать нам, то снизойдет на нас милость и благословение, госпожа.
— С радостью... — начал Цеолнот, но умолк, когда Этельфлед подняла руку. Мгновение она молчала, не сводя взгляда с Хэстена. — Ты предлагаешь массовое крещение? — спросила она.
— Всех моих людей, госпожа! — с жаром подхватил Хэстен, — все узрят Божью благодать и станут твоими слугами.
— Сколько человек, ты, дерьма кусок? — спросил я Хэстена.
— Лишь малое число, лорд Утред, упорно придерживается язычества. Человек двадцать, может, тридцать. Но с Божьей помощью мы и их обратим!
— Сколько человек в форте, жалкий ты ублюдок?
Хэстен замялся, но понял, что колебаться не стоит, и улыбнулся.
— Пятьсот восемьдесят, лорд Утред.
— Так много! — возликовал отец Цеолнот. — То будет свет, озаряющий язычников! — взмолил он Этельфлед. — Представь себе, госпожа, массовое крещение язычников! Мы сможем крестить их в реке!
— Лучше бы тебе их утопить, — пробормотал я.
— И госпожа, — Хэстен, не вставая с колен, сцепил руки и не сводил глаз с Этельфлед. Его лицо лучилось доверием, а голос звучал искренне. Хэстен был лучшим лгуном, что я встречал на своем веку. — Я бы пригласил тебя в форт! Помолился бы там вместе с тобой, госпожа, вознес бы хвалу Господу вместе с тобой! Но малая часть моих людей непреклонна. Они могут воспротивиться. Я прошу лишь немного времени, чтобы милость Господня коснулась этих закоснелых душ.
— Вероломный подонок, — прикрикнул я на Хэстена.
— И чтобы убедить тебя, — смиренно продолжил Хэстен, игнорируя меня, — я клянусь тебе в верности сейчас, госпожа, в это самое мгновение!
— Хвала Господу, — прошамкал отец Цеолберт.
— Есть одна небольшая загвоздка, — сказал я, и все взоры обратились ко мне. — Он не может присягнуть тебе на верность, госпожа.
Этельфлед испытующе посмотрела на меня.
— Почему?
— Потому что он уже присягнул на верность другому, госпожа, и тот лорд еще не освободил его от клятвы.
— Я освободился от клятвы ярлу Рагналлу, когда поклялся служить Всевышнему, — возразил Хэстен.
— Но не от клятвы, принесенной мне, — заметил я.
— Но ты ведь тоже язычник, лорд Утред, — с хитрецой ответил Хэстен, — а Иисус Христос освободил меня от всех клятв язычникам.
— Воистину, воистину! — захлебываясь поддакнул отец Цеолнот. — Он очистился от скверны, госпожа! Отверг дьявола и козни его! Новообращенный свободен от всех клятв, принесенных язычникам, так учит нас церковь.
Этельфлед еще колебалась. Наконец, она взглянула на Леофстана.
— Ты еще не высказался, отец.
Леофстан слегка улыбнулся.
— Я обещал лорду Утреду не вмешиваться в его дела, если он не станет вмешиваться в мои, — он примирительно улыбнулся отцу Цеолноту. — Я радуюсь обращению язычников, но что касается судьбы крепости, увы, то не в моей власти. Кесарю кесарево, госпожа, и судьба Эдс-Байрига — дело кесарево, а точнее — твое.
Этельфлед коротко кивнула и указала на Хэстена.
— Ты веришь этому человеку?
— Верю ли я ему? — нахмурился Леофстан. — Могу я задать ему вопрос?
— Спрашивай, — приказала Этельфлед.
Леофстан прохромал к Хэстену и встал перед ним на колени.
— Дай мне твои руки, — тихо сказал Леофстан и подождал, пока Хэстен послушно повиновался. — Теперь поведай мне, — мягко продолжал Леофстан, — во что ты веруешь?
Хэстен сморгнул слезы.
— Верую в Господа единого, отца Всевышнего, творца небес и земли, — едва слышно шептал он, — в единого отца Иисуса Христа, единородного Сына Божия, сына Отца, Бога Богов, Светоча Светочей! — голос его стал громче, когда он произносил последние слова, но потом Хэстен стал задыхаться. — Я верую, отец! — взмолился он, и слезы вновь оросили его лицо. Он мотнул головой. — Лорд Утред прав, прав! Я был грешником. Нарушал клятвы. Оскорблял небеса! Но отец Гарульд молился за меня, молился, и моя жена молилась, и хвала Господу, я уверовал!
— Воистину хвала Господу, — сказал Леофстан.
— Рагналл знает, что ты христианин? — сурово спросил я.
— Необходимо было держать его в неведении, — смиренно ответил Хэстен.
— Почему?
Леофстан по-прежнему держал Хэстена за руки.
— Меня изгнали, и я укрылся на острове Манн, — ответил на мой вопрос Хэстен, глядя при этом на Этельфлед, — и именно на том острове отец Гарульд меня обратил. А ведь нас окружали язычники, они убили бы нас, если б прознали. Я молился! — он взглянул на Леофстана. — Я молил наставить меня! Остаться ли мне и обратить в истинную веру язычников? И Господь ответил: приведи в Мерсию последователей своих и предоставь свои мечи в услужение Христа.
— Услужение Рагналла, — отрезал я.
— Ярл Рагналл потребовал служить ему, — Хэстен вновь обратился к Этельфлед, — но я узрел в этом Божью волю! Господь открыл перед нами дорогу с острова! У меня не осталось кораблей, лишь вера в Иисуса Христа и Святую Вербургу.
— Святую Вербургу! — воскликнула Этельфлед.
— Моя дорогая жена молится ей, госпожа, — невинной овечкой ответил Хэстен.  Каким-то образом льстивому выродку удалось прознать, что Этельфлед поклоняется гусиному пугалу.
— Лживая сволочь, — рявкнул я.
— Он искренне раскаивается, — настаивал Цеолнот.
— Отец Леофстан? — спросила Этельфлед.
— Мне хочется верить ему, госпожа! — искренне ответил Леофстан. — Хочется верить, что моему рукоположению будет сопутствовать чудо! Что на Пасху мы узрим радость обращения языческих орд в услужение Иисусу Христу!
— Это чудо Христово! — прошамкал беззубыми деснами отец Цеолберт.
Этельфлед все еще колебалась, не сводя глаз со стоящих на коленях мужчин. Отчасти она наверняка понимала мою правоту, но ею руководило унаследованное от отца благочестие. И готовность Леофстана поверить. Леофстан был её ставленником. Этельфлед убедила архиепископа из Контварабурга рукоположить Леофстана, писала епископам и аббатам, восхваляя его искренность и горячую веру, жертвовала серебро храмам и церквям, чтобы склонить их в пользу Леофстана. Церковь предпочла бы более красноречивого человека, способного увеличить земли епархии и вытянуть больше денег из знати северной Мерсии, но Этельфлед желала святого.
И этот святой теперь выставлял обращение Хэстена как знак того, что небеса одобряют выбор Этельфлед.
— Только представь себе, госпожа, — Леофстан наконец отпустил руки Хэстена, и по-прежнему стоя на коленях, повернулся к Этельфлед, — представь, какое ликование начнется, когда язычник поведет своих воинов к Христовому престолу!  Эта идея прельщала и Этельфлед. Её отец всегда прощал обращенных датчан, даже позволял им селиться в Уэссексе. Альфред часто заявлял, что борьба идет не за создание Инглаланда, а за обращение язычников. Этельфлед узрела в этом массовом крещении язычников-датчан проявление Господней силы.
Она подвела Гасту на шаг вперед.
— Ты клянешься мне в верности?
— С радостью, госпожа, — воскликнул Хэстен, — с радостью!
Я смачно плюнул в сторону вероломного мерзавца, вогнал Вздох Змея в ножны и взобрался в седло Тинтрига.
— Лорд Утред! — резко окликнула меня Этельфлед. — Куда ты направился?
— Назад к реке, — коротко ответил я. — Финан! Ситрик! Все за мной!
Мы поспешили прочь от фарса, что вот-вот разыграется под стенами Эдс-Байрига.
За мной последовало сто двадцать три человека. Мы миновали свиту Этельфлед, повернули на север и поскакали к реке.
Но стоило нам войти в лес и скрыться с глаз окружающих Этельфлед глупцов, как я повернул своих людей на восток.
Потому что намеревался сделать работу христианского бога.
И прибить Хэстена.
Мы скакали быстро, лошади петляли между деревьями. Со мной поравнялся Финан.
— Что мы делаем?
— Берем Эдс-Байриг, — ответил я, — что же еще.
— Иисусе.
Я помолчал, поскольку Тинтриг провалился в небольшой овраг, поросший папоротником, и рысью поднялся по невысокому склону. Так скольких людей вел Хэстен? Он заявил, что пятьсот восемьдесят, но я ему не верил. Он лишился своей армии вместе с репутацией при Бемфлеоте. В той битве он не участвовал, но я удивился бы, окажись при нем сотня воинов. Впрочем, несомненно, и Рагналл оставил часть людей в крепости.
— Велика ли крепость? — спросил я Финана.
— Эдс-Байриг? Велика.
— Сколько выйдет шагов, если обойти стены?
Финан задумался. Я слегка свернул на север, пустив Тинтрига по длинному склону, заросшему дубами и кленами.
— Девятьсот? — предположил Финан. — Может, тысяча?
— Так я и думал.
— Большая крепость, не сомневайся.
Король Альфред пытался втиснуть жизнь в правила. В основном эти правила, конечно же, проистекали из священного писания, но были и другие. Построенные им города тщательно вымеряли, исследовали каждый клочок земли. Измеряли городские стены, чтобы узнать их высоту, ширину и протяженность. Именно эта последняя цифра, длина стен, определяла количество воинов, необходимое для защиты города. Число это вычислили заумные священники, что пощелкали деревянными шариками на ниточках и решили, что в каждом бурге требуется по четыре защитника на пять шагов стены. В руках Альфреда Уэссекс превратился в сплошной гарнизон — его границы усеивали новопостроенные бурги, чьи стены защищал фирд.
Каждый крупный город окружили стенами, чтобы датчан, вторгавшихся вглубь Уэссекса, отпугивали укрепления. Эти укрепления защищало точное число людей в соответствии с общей протяженностью стен. Это сработало, и теперь Мерсия следовала по тому же пути. Отвоевывая исконные земли Мерсии, Этельфлед укрепляла их бургами, вроде Честера и Брунанбурга, следя за тем, чтобы каждый гарнизон мог выставить четырех человек на каждые пять шагов укрепления. При первом же признаке угрозы жители отступали в ближайший бург, прихватив с собой скот. Для захвата бурга требовалась целая армия, и датчанам это никогда не удавалось. Они предпочитали вторгнуться вглубь, захватить скот и рабов. А если армия стояла на месте, стояла лагерем за стенами бурга, то её вскоре поражали болезни. Кроме того, вражеская армия никогда не оказывалась достаточно большой, чтобы обложить бург и взять его измором. Стратегия бургов работала.
Но работала она, если хватало защитников. Каждый мужчина с двенадцати лет считался годным к сражению. Может, это и не были обученные воины, вроде ведомого мною по лесистому склону отряда, но могли держать копье, бросать камни или размахивать топором. То был фирд — армия крестьян, мясников и ремесленников. Фирд не носил кольчуг или щитов из липы, но мог удержать стены бурга и разбить врага, попытайся тот взобраться на укрепления. Топор дровосека в руках крепкого крестьянина — грозное оружие, как и заостренная мотыга, если замахнуться как следует. Четыре человека на каждые пять шагов, Эдс-Байриг был в тысячу шагов, следовательно, Хэстену требовалось по меньшей мере семьсот человек, чтобы защитить всю линию укреплений.
— Меня удивит, — сказал я Финану, — если у него две сотни наберется.
— Тогда почему он здесь остался?
Хороший вопрос. С чего Рагналл оставил гарнизон в Эдс-Байриге? Я ни на мгновение не поверил, что Хэстен решил остаться к югу от Мерза ради покровительства Этельфлед. Он остался там, потому что так велел Рагналл. Теперь мы замедлили темп, лошади шли шагом вверх по склону, копыта гулко стучали по палой листве. Так почему Рагналл оставил Хэстена? Хэстен был не лучшим воином в армии Рагналла, возможно, даже худшим, но лжеца искусней него не сыскать. И тут меня осенило. Я решил, что Эдс-Байриг должен был усыпить бдительность слабого короля Эофервика, но нет. Он был нацелен против нас. Против меня.
— Он остался, — сказал я Финану, — потому что Рагналл вернется.
— Ему прежде надо занять Эофервик, — сухо ответил Финан.
Я осадил Тинтрига и поднял руку, призывая остальных остановиться.
— Оставайтесь в седле, — наказал я, а сам соскользнул с седла и бросил поводья Годрику. — Держи коня здесь, — велел я ему.
Мы с Финаном медленно поднялись по склону.
— Сторонники Ингвера разлетятся, — сказал я Финану. — Ингвер — слабак. Рагналл без труда станет королем Эофервика. Ярлы уже, должно быть, стекаются к нему, приводят людей, присягают на верность. Ему даже нет нужды самому идти в Эофервик! Он может послать три сотни, чтобы отбить город у Ингвера и вернуться к нам. Он хочет, чтобы мы думали, будто он направляется туда.
Лес редел, и я заметил свежие бревна восточной стены Эдс-Байрига. Мы пригнулись и осторожно двинулись вперед, остерегаясь дозорных на высоких деревянных укреплениях.
— Рагналл должен наградить своих сторонников, — продолжил я, — а что лучше земель северной Мерсии?
— Но при чем тут Эдс-Байриг? — с сомнением протянул Финан.
— Это оплот в Мерсии, — пояснил я, — позиция для атаки на Честер. Рагналлу нужна громкая победа, способная возвестить всем, что он победитель. Он хочет, чтобы больше людей прибыло из-за моря, а дабы привлечь их, он обязан нанести сокрушительный удар. Захват Эофервика не в счет. Двенадцать королей сменилось там за столько же лет, но что если он захватит Честер?
— Если, — заметил все еще сомневающийся Финан.
— Захвати он Честер, — продолжил я, — и уничтожит репутацию Этельфлед. Получит земли, контроль над Мерзом и Ди, бурги, чтобы нам насолить. При штурме Рагналл потеряет людей, воинов у него достаточно. Но для этого ему нужен Эдс-Байриг. Его оплот. Если мы впустим Рагналла в Эдс-Байриг, нам ни за что не выкурить его оттуда. Зато если Эдс-Байриг окажется в наших руках, ему будет на редкость сложно осадить Честер.
К этому времени мы добрались до кромки леса, где, притаившись в подлеске, разглядывали свежепостроенные стены над нами. Они были выше человеческого роста и находились под защитой внешнего рва.
— Скольких ты там видишь? — спросил я.
— Ни одного.
И точно. Над восточной стеной Эдс-Байрига не виднелось ни одной головы или острия копья.
— Вдоль стен нет помостов для защитников, — сказал я.
Финан нахмурился. Он задумался. В ста шагах от нас возвышалась стена, но без защитников. Там должны были стоять дозорные, но если там нет площадок для защитников стены, то воины смотрели сквозь щели в свежесрубленных бревнах. И эти бревна были разной длины, еще не выровнены. Стена строилась в спешке.
— Это обман, — сказал я. — Сплошной обман! Обращение Хэстена — обман. Он тянет время до возвращения Рагналла. Четыре дня? Пять?
— Так скоро?
— Он уже наверное на пути к нам, — сказал я.  Теперь всё стало очевидным. Рагналл сжег свой мост из кораблей, дабы внушить нам, будто он покинул Мерсию. Но чтобы вернуться, ему лишь требовалось прошагать пару миль на восток и проследовать по римской дороге на юг, где через Мерз перекинут мост. Он идет к нам, в этом я не сомневался.
— Но сколько ублюдков внутри стен? — спросил Финан.
— Есть лишь один способ узнать.
Финан хохотнул.
— И ты еще втолковываешь юному Этельстану про осторожность перед битвой?
— Есть время осторожничать, — сказал я, — и время просто убивать засранцев.
Финан кивнул.
— Но как мы переберемся через стену? У нас нет лестниц.
И я объяснил ему как.
Возглавили нападение двенадцать самых юных воинов. Среди них и мой сын.
Вся хитрость состояла в том, чтобы быстро добраться до стены и быстро же через нее перемахнуть. Стена доходила до восьми-девяти футов в высоту, и у нас не было лестниц, зато имелись лошади.
Так мы захватили Честер. Мой сын встал в седле и перебрался через ворота, то же самое я и приказал двенадцати юношам. Скакать как вихрь к стене, встать на коня и добраться до верхушки стены. Остальные поскачут вслед. Я бы не отказался возглавить эту дюжину, но был не столь проворен, как прежде. Это задание для юношей.
— А что если с другой стороны нас поджидает две сотни мерзавцев? — спросил Финан.
— Тогда они не переберутся через стену, — ответил я.
— А если леди Этельфлед уже заключила перемирие?
Этот вопрос я пропустил мимо ушей. Я подозревал, что блаженные христиане согласились оставить Хэстена на холме до Пасхи, но меня их договор не касался, поскольку Хэстен оставался моим человеком. Он присягнул мне на верность. Возможно, клятва и приносилась давным-давно, и Хэстен нарушал её не раз, но клятва оставалась клятвой, и он задолжал мне послушание. Христиане могут утверждать, что клятва, принесенная язычнику, не имеет силы, но такие слова не имели силы для меня. Как ни крути, Хэстен оставался моим человеком и не имел права заключать перемирие с Этельфлед без моего согласия. Я желал ублюдку смерти.
— Вперед, — велел я сыну, — вперед!
Двенадцать всадников пришпорили лошадей и сквозь густой подлесок вырвались на открытую местность. Я отпустил их на двадцать-тридцать шагов вперед и послал Тинтрига вслед.
— Все за мной! — прокричал я.
Впереди был мой сын, его жеребец тяжело скакал по холму. Я заметил, как его конь влетел в ров и выбрался на дальней стороне, где сын обеими руками ухватился за стену. Вскарабкавшись, он перекинул ногу через стену, за ним подтянулись на стену и остальные. Один упал и скатился в ров. Брошенные лошади стояли у стены, прямо на нашем пути.
И тут стена рухнула.
Я только что добрался до рва. Он оказался мелким, поскольку людям Хэстена не хватило времени его углубить. Здесь не было ни кольев, ни иных препятствий, лишь крутой берег, взбирающийся к верхушке земляного вала, куда вбили бревна. Однако врыли их недостаточно глубоко, и под тяжестью моих людей на верхушке стена рухнула. Тинтриг шарахнулся от грохота, и я его осадил. Мимо промчались всадники, даже не соизволившие спешиться, и прямиком направили скакунов на вал с поваленными бревнами.
— Спешиться! — закричал Финан.
Лошадь поскользнулась и упала на бревна. Она брыкалась и ржала, оттеснив остальных всадников к краям бреши, что оказалась недостаточно широка для лавины перепуганных лошадей и суетящихся всадников.
— Спешиться! — повторил приказ Финан.
— Наступаем в пешем строю! Щиты! Щиты! Мне нужны щиты!
То был приказ строиться в стену из щитов. Воины соскользнули с седел и хлынули за поваленную стену. Тинтрига я вел в поводу.
— Держи при себе коня! — наказал я Бергу. Передо мной лежали поваленные бревна, скатившиеся во внутренний ров, за которым расположился второй земляной вал. Но и он не представлял серьезного препятствия. Мои воины, обнажив мечи, карабкались за поваленную стену. Перед нами же виднелись три больших свежесрубленных дома с грубыми бревенчатыми стенами и соломенными крышами. Подле них стояли люди, но находились они на почтительном расстоянии, в самом конце форта. И насколько мне удалось разглядеть, с нашей стороны форта не было дозорных.
— Стена из щитов! — прокричал я.
— Ко мне!
Финан стоял как раз у самых домов и рукой указывал место, где следовало строиться в стену из щитов.
— Берг! Помоги! — попросил я, и Берг, сцепив руки, забросил меня в седло Тинтрига. Я обнажил Вздох Змея.
— В седло и следуй за мной, — бросил я Бергу.
Я поскакал к краю спешно строившейся стены из щитов. Отсюда я мог разглядеть весь форт. Две сотни? Сомневаюсь, что там было больше. Они собрались у дальней стороны форта, очевидно, ожидая объявления исхода переговоров с Этельфлед, а теперь мы оказались у них в тылу. Но ближе к нам, даже превосходя воинов числом, столпились женщины и дети. Они бежали. Среди них находилось и с десяток мужчин, все спасались от нашего неожиданного вторжения с восточной стороны.
— Нужно остановить беглецов, — крикнул я Бергу. — За мной! Я пришпорил коня.
Я был Утредом, лордом Беббанбургским, во всем блеске воинской славы. На руках поблескивали браслеты поверженных врагов, на свежевыкрашенном щите оскалил пасть волк — герб моей семьи, а другой волк, уже серебряный, приготовился к броску на гребне отполированного шлема. Кольчуга, начищенная до блеска песком, сидела влитую, пояс, ножны, уздечка и седло инкрустированы серебром, на шее сверкала золотая цепь, сапоги отделаны серебром, на клинке меча струились завитки, от рукояти до жаждущего крови острия. Я был воином и лордом верхом на вороном жеребце, и мы навевали ужас.
Я промчался сквозь толпу беглецов, осадив Тинтрига перед бегущей с ребенком на руках женщиной. Какой-то воин услышал стук копыт и повернулся, чтобы замахнуться топором. Слишком поздно. Вздох Змея утолил первую жажду крови, и женщина закричала. Берг пробирался сквозь толпу, низко опустив меч, а мой сын, вернувшись в седло, вел трех всадников в самую гущу неразберихи.
— Отрежь им путь! — прокричал я ему и направил Тинтрига к ближайшим беглецам.
Я хотел удержать толпу между моей стеной из щитов и большой группой врагов, что торопливо строились в свою стену у дальней стороны крепости.
— Гони их назад! — приказал я сыну. — Назад, к Финану!
Потом я прогарцевал перед толпой, угрожающе выставив меч. Я вносил панику, но панику намеренную. Мы сгоняли женщин и детей к нашей стене из щитов. Лаяли собаки, ревели дети, а толпа подалась назад, отчаянно спасаясь от стучащих копыт и сверкающих мечей, пока наши лошади проносились мимо.
— А теперь гони вперед! — крикнул я Финану. — Но не спеши!
Я держался подле толпы, испугавшись наших свирепых скакунов, она подалась назад, к наступающей стене из щитов Финана. Наказав Бергу прикрывать мне спину, я стал рассматривать форт. Вдоль южной стены протянулось еще больше домов, но большую часть внутри крепости занимала примятая трава со сваленными на нее внушительными штабелями бревен. У дальнего конца Хэстен начал строительство большого дома, там-то и выстроились в стену его люди. Они образовали стену в три ряда, которая к тому же оказалась шире нашей. Шире и глубже, а над ней высилось прежнее знамя Хэстена — выцветший череп на длинном шесте.
Стена выглядела грозной, но люди Хэстена перепугались не меньше своих жен и детей. Кое-кто кричал и указывал на нас, очевидно, призывая выступить и сразиться, но остальные поглядывали на дальние укрепления, которые, если меня не обманывало зрение, оказались единственным участком стены, где построили боевые площадки. Воины на тех площадках наблюдали за войском Этельфлед. Один из них что-то кричал стоящим в стене, но он находился слишком далеко, чтобы я мог расслышать.
— Финан! — крикнул я.
— Господин?
— Спали эти лачуги!  Я хотел, чтобы войско Этельфлед угрожало дальнему укреплению, и таким образом врагу пришлось бы оглядываться в обе стороны. Дым же мог возвестить о том, что крепость Хэстена в беде.
— И поживей! — Я указал Вздохом Змея в сторону вражеских рядов. — Убьем их!
Финан отдал приказ, и его стена ускорила шаг. Воины принялись колотить мечами по щитам и гнали беглецов вперед.
— Дай им сбежать, — крикнул я сыну, — но держи в центре крепости! Он мгновенно понял и повернул коня, увлекая своих людей к северной стороне крепости.
— Берг? — позвал я. — Мы с тобой расправимся с южным флангом.
— Что мы затеяли, господин?
— Гоним женщин и детей на воинов, — пояснил я, — но гони их прямо вперед.
Проломить стену из щитов — дело весьма кропотливое и кровавое. Два ряда воинов должны схлестнуться и постараться смять стену врага топорами, копьями и мечами. Но на место каждого павшего в цепи врага готов заступить другой. Кто бы ни командовал людьми Хэстена в крепости, у него было три ряда поджидающих нас воинов, а у Финана лишь два. Наша стена была тоньше и меньше, но если нам удастся сломить их стену, то мы щедро оросим вражеской кровью вершину холма. Вот почему я и гнал женщин с детьми прямиком на вражескую стену из щитов. Эти беглецы, что отчаянно спасались от мрачного стука мечей по крашеным щитам, врежутся в стену Хэстена, их паника передастся его воинам, отчаянные попытки беглецов спастись от наших клинков вскроют бреши в стене Хэстена. Мы же воспользуемся этими брешами, чтобы разбить стену на небольшие группы и вырежем их.
Горстка наших всадников носилась по пространству между двумя стенами, и женщины с детьми в поисках спасения бросились под защиту щитов своих родичей. Мы с Бергом следили за тем, чтобы они не смогли обогнуть вражескую стену из щитов, а врезались прямиком в воинов Хэстена. Финан, смекнув в чем дело, еще пуще ускорил шаг. Мои воины выкрикивали песнь, стучали мечами по щитам, улюлюкали.
И я знал, что нас ждет легкая победа.
Я чуял страх и панику врага. Рагналл оставил их здесь, наказав беречь Эдс-Байриг до своего возвращения. Хэстен же положился на свое коварство и ложь, чтобы удержать форт. Новая стена хоть и выглядела грозной, на деле оказалась фарсом — бревна вбили недостаточно глубоко, и она завалилась. Теперь мы очутились внутри форта, снаружи стояло войско Этельфлед, и воины Хэстена понимали, что их ждет разгром. Семьи же сбились перед ними, стараясь разомкнуть сцепленные щиты и спрятаться за ними. Финан заметил открывшиеся бреши и приказал наступать.
— Убейте их! — прокричал он.
Мы жестоки. Теперь, когда я стар и даже ярчайший солнечный свет кажется тусклым, а рокот волн, разбивающихся о скалы — приглушенным, я часто думаю о тех, кого отправил в Вальхаллу. Целые ряды храбрецов, копейщиков-датчан, стойких воинов, отцов и мужей, чью кровь я пролил, чьи кости оставил гнить. Когда я вспоминаю ту битву на вершине Эдс-Байрига, то понимаю, что мог потребовать у них сдаться, и знамя с черепом пало бы, а мечи полетели бы наземь, но мы сражались с Рагналлом Жестоким. То было прозвище, к которому он стремился. Рагналл Жестокий, а вернее его воины должны узнать, что мы грозней самого Рагналла. Я понимал, что нам предстоит с ним сразиться, что наша стена из щитов схлестнется с его стеной, и желал, чтобы в сердцах его воинов таился страх, когда они с нами столкнутся.
И мы убивали. Паника в рядах врага смяла собственную стену из щитов. Мужчины, женщины и дети бросились к воротам, но их оказалось слишком много, чтобы выбраться сквозь узкий проход. Они столпились у ворот, где их рубили мои люди. Мы жестоки, мы свирепы, мы — воины.
Я позволил Тинтригу самому выбирать дорогу. Несколько человек попытались бежать, перебравшись через стену, но я снял их со стены Вздохом Змея, скорее ранив, нежели убив. Я хотел убивать, но также хотел, чтобы на север с вестью для Рагналла прохромали изувеченные враги. Пронзительные вопли отдавались у меня в ушах. Некоторые враги пытались укрыться в недостроенном доме, но воинов Финана охватила жажда резни. Копья разили людей в спину.
На глазах у детей умирали отцы, жены оплакивали мужей, но мои безжалостные воины продолжали сеять смерть, рубя топорами и мечами, пронзая копьями. Наш строй распался, в нем уже не было нужды, поскольку враг не сражался, а бежал. Некоторые пытались сражаться. Я заметил, как двое подскочили к Финану. Ирландец, наказав своим воинам посторониться, на моих глазах бросил щит, подначивая врагов. Отбив неловкие выпады противников, Финан, метнулся и проткнул живот одного из них, глубоко вогнав клинок. Потом, пригнувшись под свирепым ударом второго, выдернул меч, перехватил его обеими руками и вогнал в глотку нападавшему. Все это ирландец проделал непринужденно.
Ко мне подскочил копейщик с перекошенным лицом. Обозвав меня дерьмом, он нацелил копье в брюхо Тинтригу, понимая, что если свалит наземь коня, то я стану легкой добычей его меча. По моему шлему, по золоту и серебру, украшающим пояс, уздечку, сапоги и ножны, он догадался, что перед ним прославленный воин. Убив меня перед собственной смертью, он навеки прославит свое имя.
Скальды могли воспеть его подвиг, могли сложить песнь о смерти Утреда. Я подпустил датчанина, а затем легонько сжал бока Тинтрига. Тот метнулся вперед, копейщику пришлось дернуть копье, и вместо того, чтобы вспороть брюхо жеребцу, оно прочертило кровавую полосу на боку. Махнув Вздохом Змея, я перерубил ясеневое древко, но датчанин бросился за мной, схватил за правую ногу и попытался стащить с седла. Вздох Змея вновь опустился, скользнул по краю шлема датчанина и, угодив тому в лицо, отсек нос с подбородком. Кровь брызнула на мой правый сапог, когда противник отпрянул от внезапной боли и выпустил меня. Тут я опять его ударил, на этот раз разрубив шлем. Датчанин издал сдавленный всхлип, прижав руки к изувеченному лицу. Я же пришпорил Тинтрига и поскакал дальше.
Воины сдавались. Они бросали щиты, оружие и вставали на колени на траву. Женщины защищали их, крича на убийц, умоляя остановить безумие, и я решил, что женщины правы. Мы убили уже достаточно.
— Финан, — прокричал я, — бери в плен!
И тут за воротами протрубил рог.
Битва, начавшаяся столь стремительно, внезапно прекратилась, будто бы рог протрубил для обеих сторон. Он прозвучал снова, нетерпеливо, и я увидел, что толпа у ворот стала пробиваться обратно в форт.
Показался епископ Леофстан верхом на своем мерине, болтая ногами почти у самой земли. Вслед за священником въехала Этельфлед в окружении внушительного отряда воинов под предводительством Меревала. Замыкали шествие Хэстен со своими людьми и отряд мерсийцев Этельфлед.
— Ты нарушил перемирие! — обвинил меня отец Цеолнот, скорее грустно, нежели со злостью. — Лорд Утред, ты нарушил наше священное обещание! Он не отрывал взгляда от распластанных на земле тел. Выпотрошенные тела превратились в мешанину внутренностей и разбитых кольчуг, из разрубленных шлемов вытекали мозги, на покрасневшие от крови трупы уже слетались мухи.
— Мы дали обещание перед Богом, — печально добавил он.
Отец Гарульд с искаженным от гнева лицом встал на колени и взял за руку умирающего.
— У тебя нет чести, — выплюнул он.
Я пришпорил Тинтрига и опустил кровавое острие Вздоха Змея, так что оно коснулось шеи датского священника.
— Знаешь, как меня прозвали? — спросил я его. — Убийцей священников. Только заикнись еще раз о чести, и заставлю тебя сожрать свое дерьмо.
— Ты… — начал он, но я с силой стукнул его Вздохом Змея плашмя по голове, свалив наземь.
— Ты лгал, монах, лгал, так что не говори мне о чести.
Священник затих.
— Финан, — проревел я, — разоружить всех!
Этельфлед подтолкнула кобылу к строю потерпевших поражение норманнов.
— Почему? — горько спросила она, — почему?
— Они враги.
— Крепость и так бы сдалась на Пасху.
— Госпожа, — устало сказал я, — Хэстен в жизни не говорил правды.
— Он принес мне клятву!
— А я еще не освободил его от клятвы, принесенной мне, — рявкнул я в ответ, внезапно разозлившись. — Хэстен мой, он мне поклялся! И никакие священники или богомольцы этого не изменят!
— А ты, — возразила она, — присягнул мне. Твои люди служат мне, и я заключила договор с Хэстеном.
Я повернул лошадь. Епископ Леофстан приблизился, но тут же отпрянул. Мы с Тинтригом были покрыты кровью, воняли ею, мой меч блестел от крови. Я привстал в стременах и закричал выжившим воинам Хэстена.
— Все христиане, шаг вперед! — я подождал. — Живей! — крикнул я. — Я хочу, чтобы все христиане встали тут! — я указал мечом в сторону пустующего лужка между двумя кучами бревен.
Хэстен открыл было рот, но Вздох Змея, метнувшись, уткнулся в него.
— Скажешь слово, вырежу тебе язык!
Хэстен закрыл рот.
— Христиане, — повторил я, — сюда, немедленно!
Вышли четверо мужчин. Четверо мужчин и около тридцати женщин. И всё.
— Теперь посмотри на остальных, — сказал я Этельфлед, указывая на людей, которые остались на месте. — Посмотри, что висит на шеях, госпожа. Ты видишь кресты или молоты?
— Молоты, — тихо произнесла она.
— Он солгал, — сказал я. — Заявил тебе, что все его люди, кроме нескольких — христиане, что они ждут праздника Эостры, дабы крестить остальных, но взгляни на них! Они, как и я, язычники, а Хэстен — лгун. Он всегда лгал.
Я пробирался сквозь толпу, говоря на ходу.
— Ему приказали удержать Эдс-Байриг до возвращения Рагналла, что вскоре произойдет. Хэстен лгал, потому что не мог говорить правду. Его язык изворотлив. Он нарушает клятвы, госпожа, и клянется, что черное — это белое, а белое — черное, и люди ему верят, потому что мед так и сочится с его языка. Но я его знаю, госпожа, потому что он мой человек, он принес мне клятву.
Сказав это я, наклонился, схватил Хэстена за кольчугу, рубаху и плащ и приподнял его. Он был намного тяжелее, чем я ожидал, но я перекинул его через седло и развернул Тинтрига.
— Я знаю его всю жизнь, госпожа, — сказал я, — и за все это время он ни разу не сказал ни слова правды. Он изворотлив, как змея, лжив, как ласка, и обладает храбростью мыши.
В задних рядах толпы завопила Бруна, жена Хэстена, и начала пробираться вперед, работая увесистыми кулаками. Она обзывала меня убийцей, язычником, дьявольским отродьем. Я знал, что она христианка. Хэстен даже поощрял её обращение, поскольку таким образом снискал расположение Альфреда. Он дернулся в седле и схлопотал удар в зад увесистой рукоятью Вздоха Змея.
— Утред, — крикнул я сыну, — если эта толстая сука хоть пальцем коснется меня или коня, сломай ей никчемную шею!
— Лорд Утред, — Леофстан решил было меня остановить, но бросив взгляд на кровь на Вздохе Змея и боку Тинтрига, отступил.
— В чем дело, отец?
— Он знает символ веры, — неуверенно произнес священник.
— Так и я его знаю, отец. Делает ли это меня христианином?
— Он не уверовал? — Леофстану будто бы разбили сердце.
— Нет, — сказал я, — и я это докажу. Смотри.  Я сбросил Хэстена с седла, спешился, передал поводья Годрику и кивнул Хэстену: — Меч при тебе, обнажи его.
— Нет, господин, — произнес он.
— Ты не станешь сражаться?
Ублюдок обратился к Этельфлед:
— Разве Господь не учит нас возлюбить врагов наших? Подставить другую щеку? Если я умру, госпожа, то умру христианином. Умру, как Христос, охотно. Я умру как свидетель...
Чему бы он там ни был свидетелем, ему сообщить не удалось, потому что я ударил его мечом плашмя по шлему. От удара Хэстен повалился на землю.
— Вставай, — сказал я.
— Госпожа, — произнес он, глядя на Этельфлед.
— Вставай, — крикнул я.
— Вставай, — приказала Этельфлед, пристально глядя на него.
Хэстен встал.
— А теперь дерись, скользкий кусок дерьма, — велел я.
— Я не стану сражаться. Я тебя прощаю.
Хэстен перекрестился и дерзнул пасть на колени, сжав обеими руками крест и выставив его перед лицом, словно молился.
— Святая Вербурга, — воззвал он, — помолись за меня сейчас и в час моей смерти!
Я замахнулся Вздохом Змея с такой силой, что Этельфлед охнула. Клинок просвистел в воздухе, метя Хэстену в шею. Замах был свиреп и быстр, но в последний миг я сдержал удар, так что окровавленный меч застыл на волоске от Хэстена. И он поступил так, как я и предвидел. Его правая рука, до того сжимавшая крест, метнулась к рукояти меча. Он сжал ее, однако не предпринял попытки обнажить меч.
Я прикоснулся клинком к его шее.
— Испугался, — спросил я его, — что не попадёшь в Вальхаллу? Поэтому схватился за меч?
— Пощади, — взмолился он, — и я выдам тебе все замыслы Рагналла.
— Мне известно, что замышляет Рагналл. — Я надавил острием на шею Хэстена, и тот вздрогнул.
— Ты недостоин того, чтобы с тобой сражаться, — сказал я и посмотрел мимо Этельфлед на её племянника. — Принц Этельстан! Подойди!
Этельстан глянул на тетку, но та лишь кивнула, и он соскользнул с седла.
— Сразишься с Хэстеном, — сказал я ему. — Настало время тебе убить ярла, пусть и жалкого ярла вроде него.
Я убрал меч от шеи Хэстена.
— Вставай, — приказал я ему.
Хэстен поднялся и бросил взгляд на Этельстана.
— Ты выставишь против меня мальчишку?
— Побьешь мальчишку и останешься в живых, — пообещал я ему.
Стройный и юный Этельстан едва вышел из мальчишеского возраста, а Хэстен был закаленным воином. Однако Хэстен смекнул, что я не стал бы рисковать жизнью принца, не будучи уверенным, что юноша победит. Понимая это, Хэстен прибегнул к уловке. Он обнажил меч и понесся на Этельстана, который ожидал моей отмашки на начало поединка.
Хэстен с ревом подскочил и занес клинок, но Этельстан проворно увернулся и выхватил из ножен меч. Хэстен ударил наотмашь, но Этельстан отбил этот удар. Раздался звон, я увидел, как Хэстен развернулся и нанес удар сверху, стремясь расколоть Этельстану череп. Но юноша слегка подался назад, увернувшись от клинка, и издевательски засмеялся над престарелым врагом. Принц опустил клинок, словно приглашая напасть еще раз, но теперь Хэстен осторожничал. Он ограничивался тем, что кружил вокруг Этельстана. Тот же поворачивался, чтобы держать меч перед противником.
Я преследовал свои цели, позволив Этельстану сразиться и победить. Может, он и старший сын короля, а следовательно этелинг Уэссекса. Но у него был младший брат, которого могущественные люди Уэссекса прочили следующим королем.
Прочили не потому, что младший брат был лучше, сильнее или мудрее, а просто потому, что тот приходился внуком самому могущественному олдермену Уэссекса. И чтобы пошатнуть влияние знати, я заплачу барду звонкой монетой, дабы тот сложил песнь про эту битву. И пусть песнь не будет похожа на битву, главное, что она сделает Этельстана героем, сразившим датского вождя в лесах северной Мерсии. Тогда я отправлю барда на юг, в Уэссекс, петь песню в залитых светом тавернах, пусть народ узнает, что Этельстан — достойный этелинг.
Мои люди издевались над Хэстеном, кричали, что тот испугался мальчишки, подначивали его напасть, но Хэстен по-прежнему осторожничал. Тогда Этельстан шагнул вперед и нанес удар. Почти наугад, но принц проверил ловкость противника. Результатом он остался доволен, поскольку принялся наседать резкими, короткими ударами, принуждая Хэстена пятиться. Принц не пытался ранить Хэстена, а просто заставлял его опираться на заднюю ногу и не давал возможности атаковать.
И вдруг принц отступил назад, вздрогнув, будто потянул мышцу, и Хэстен бросился на него, а Этельстан шагнул в сторону и мощно рубанул мечом, быстрым как взмах крыльев ударом, и клинок со страшной силой подрубил правое колено Хэстена, и тот споткнулся, а Этельстан с силой ткнул мечом, пробив кольчугу на плече Хэстена и сбив датчанина на землю.
Я видел упоение битвой на лице Этельстан и услышал, как Хэстен закричал в отчаянии, когда молодой человек встал над ним с занесенным для смертельного удара мечом.
— Стой! — крикнул я. — Стой! Назад!
Воины, наблюдавшие за сражением, замолчали. Этельстан выглядел озадаченным, но тем не менее, подчинился и отступил от поверженного врага. Хэстен дрожал от боли, но сумел подняться. Он неуверенно пошатывался на раненой правой ноге.
— Ты оставишь мне жизнь, господин? — спросил он меня. — Я буду твоим.
— Ты и так мой, — сказал я и схватил его за правую руку.
Тогда он понял, что я собираюсь сделать, и его лицо исказилось от отчаяния.
— Нет! — крикнул он. — Прошу тебя, не надо!
Я схватил его за запястье и вывернул меч из руки.
— Нет! — вопил он. — Нет! Нет!
Я отбросил меч в сторону и сделал шаг назад.
— Заканчивай начатое, — коротко бросил я Этельстану.
— Дайте мне меч! — выкрикнул Хэстен и, прихрамывая, сделал болезненный шаг к упавшему мечу, но я встал у него на пути.
— Чтобы ты мог попасть в Вальхаллу? — усмехнулся я. — Думаешь, что сможешь разделить чашу эля с теми славными воинами, что ждут меня в пиршественном зале? С этими храбрыми людьми? И разве христианин верит в Вальхаллу?
Он промолчал. Я посмотрел на Этельфлед, потом на Цеолнота.
— Ты слышал? — спросил я. — Этот добрый христианин хочет отправиться в Вальхаллу. Вы еще думаете, что он христианин?
Этельфлед кивнула, принимая доказательства, но Цеолнот не поднял взгляда.
— Меч! — просил Хэстен, слезы текли по его щекам, но я просто махнул Этельстану и шагнул в сторону. — Нет! — вопил Хэстен. — Меч! Прошу тебя! — он посмотрел на Этельфлед. — Госпожа, дай мне меч!
— Зачем? — холодно спросила она, и Хэстену было нечего ответить.
Этельфлед кивнула племяннику, и Этельстан проткнул Хэстена мечом, вонзив сталь прямо в живот, сквозь кольчугу, кожу, сухожилия и плоть, и дернул меч вверх, кряхтя от натуги и глядя врагу прямо в глаза. Кровь хлестала из живота датчанина, заливая чахлую траву Эдс-Байрига.
Так умер Хэстен-датчанин.
А Рагналл приближался.
Убить его будет труднее.

Глава шестая

Мы взяли слишком много пленных, и слишком многие из них были воинами, которые, если их оставить в живых, скорее всего снова станут с нами сражаться. Большинство из них — сторонники Рагналла, немногие поклялись в верности Хэстену, но все были опасны. Если бы мы просто дали им уйти, они бы вернулись в армию Рагналла, и так уже достаточно мощную, так что я советовал перебить всех до последнего.
Мы не могли прокормить почти двести мужчин, не говоря уже об их семьях, а среди моих воинов было много молодежи, нуждающейся в практике с мечом или копьем, но Этельфлед вздрогнула при мысли о бойне. Она не была слабой женщиной, вовсе нет, и в прошлом бесстрастно смотрела, как убивают пленников, но сейчас пребывала в милосердном или, возможно, брезгливом настроении.
— Так что же мне с ними сделать? — спросил я.
— Христиане могут остаться в Мерсии, — сказала она, хмурясь, что так мало людей исповедуют ту же веру, что и она.
— А остальные?
— Только не убивай их, — резко сказала она.
Так что в итоге мне пришлось приказать отрубать пленникам ту руку, которой они держат меч, и эти руки мы собирали полными мешками. Еще на вершине холма лежали сорок три мертвеца, и я велел обезглавить трупы и принести мне головы. Потом пленников освободили и вместе со стариками отправили на восток по римской дороге.
Я сказал им, что они найдут перекресток в половине дня ходьбы отсюда, а если повернут на север, дорога приведет их к реке, перейдя на другой берег, они снова окажутся в Нортумбрии.
— Вы встретите своего господина, идущего вам навстречу, — сказал я им, — и можете передать ему послание. Если он вернется обратно к Честеру, то потеряет не только руку.
Мы оставили молодых женщин и детей. Большую часть отправят на невольничий рынок в Лундене, но некоторые, возможно, найдут себе новых мужей среди моих воинов.
Мы свезли все захваченное оружие в Честер, где его раздадут фирду взамен мотыг или кос. Потом мы обрушили только что построенные стены Эдс-Байрига. Они рухнули легко, и мы использовали бревна, чтобы сделать большой погребальный костер, на котором сожгли обезглавленные тела.
Трупы корчились в огне, извивались и сморщивались, посылая зловоние смерти на восток вместе со столбом дыма. Рагналл, решил я, увидит дым и задумается, не знак ли то богов. Остановит ли это его? Я сомневался. Он, несомненно, поймет, что так яростно пылает именно Эдс-Байриг, но честолюбие убедит его проигнорировать предзнаменование. Он придет.
И я хотел поприветствовать его, и потому оставил сорок три бревна стоять как столбы вокруг Эдс-Байрига. Мы прибили к ним отрубленные головы, а на следующий день прибили отрубленные руки к деревьям по обе стороны римской дороги. Так что, когда Рагналл возвратится, его встретят сначала руки, а затем исклёванные воронами головы вокруг разрушенного форта.
— Ты действительно думаешь, что он придет? — спросила меня Этельфлед.
— Придет, — твердо заявил я.
Рагналл нуждался в победе, а чтобы победить Мерсию, не говоря уже об Уэссексе, ему нужно захватить бург. Он мог напасть и на другие бурги, но его привлекал Честер. Контролируя Честер, он воцарится на морских путях в Ирландию и завладеет всей северо-западной Мерсией. Это победа дорого ему обойдется, но Рагналл мог себе позволить потерять часть воинов. Он придет.
Ночью, через два дня после захвата Эдс-Байрига мы вдвоем стояли над северными воротами Честера, глядя на небо, сияющее бесчисленными яркими звездами.
— Если ему настолько нужен Честер, — тихо спросила Этельфлед, — то почему он не напал сразу после высадки? Зачем сначала отправился на север?
— Поскольку, захватив Нортумбрию, он вдвое увеличил своё войско. И он не хочет, чтобы за спиной таился враг. Если бы он осадил нас, не взяв Нортумбрию, то дал бы Ингверу время собрать собственное войско.
— Ингвер из Эофервика слаб, — презрительно сказала она.
Я сдержался и не спросил, почему же она сама в это верит, но категорично отказывается захватить Нортумбрию. Я знал ответ — она хотела сначала укрепить оставшуюся часть Мерсии и не станет завоевывать север без поддержки брата.
— Может, он и слаб, — сказал я вместо этого, — но все еще король Йорвика.
— Эофервика, — поправила она.
— Стены Йорвика впечатляют, — продолжил я, — а у Ингвера пока еще есть сторонники. Если Рагналл даст ему достаточно времени, то, вероятно, Ингвер сможет собрать тысячу воинов. Отправившись на север, Рагналл заставит Ингвера запаниковать. И нортумбрийцы сейчас встали перед выбором — Ингвер или Рагналл, а ты знаешь, кого они выберут.
— Рагналла, — тихо произнесла она.
— Потому что он могучий воин. Они его боятся. Если у Ингвера есть здравый смысл, то сейчас он уже на корабле на пути в Данию.
— И ты думаешь, Рагналл придет сюда? — спросила она.
— Меньше, чем через неделю, — предположил я, — может, даже завтра.
Она смотрела на сияние костров на восточном горизонте. Эти костры зажгли наши воины, оставшиеся в Эдс-Байриге. Им предстояло завершить уничтожение форта, а потом, как я надеялся, найти способ захватить те немногие корабли, что Рагналл оставил на северном берегу Мерза. Я оставил молодого Этельстана командовать, хотя прежде удостоверился, что у него есть опытные воины в советниках, но даже учитывая это, я прикоснулся к висящему на шее молоту Тора и вознес молитву богам, чтобы Этельстан не наделал глупостей.
— Я превращу Эдс-Байриг в бург, — сообщила Этельфлед.
— Да, но у тебя нет времени сделать это до возвращения Рагналла.
— Я знаю, — нетерпеливо ответила она.
— Но без Эдс-Байрига, — сказал я, — он окажется в беде.
— А что ему помешает построить новые стены?
— Мы ему помешаем, — твердо заявил я. — Знаешь, как много нужно времени, чтобы построить настоящую стену вокруг того холма? Не ту фальшивую, что возвел Хэстен, а настоящую? Целое лето! А сюда идет твоя армия, у нас есть фирд, через неделю мы будем превосходить их числом и не оставим в покое. Мы будем нападать, убивать и преследовать. Он не сможет построить стены, если его воинам постоянно придется носить кольчуги и ждать нападения. Мы перережем тех, кто поставляет ему провизию, пошлем крупные отряды, чтобы превратить его жизнь в кошмар. Он протянет не больше двух месяцев.
— Но он нас атакует, — сказала она.
— Рано или поздно ему придется, — ответил я, — очень на это надеюсь! Он потерпит поражение. Стены Честера крепки. Я больше беспокоюсь за Брунанбург. Нужно усилить тамошний гарнизон и углубить ров. Если он захватит Брунанбург, то получит желаемую крепость, а мы — проблемы.
— Я уже укрепляю Брунанбург, — ответила она.
— Углуби ров, — повторил я, — сделай его глубже и шире, увеличь гарнизон на две сотни воинов. Ему в жизни не захватить Брунанбург.
— Все будет исполнено, — ответила она, коснулась моего локтя и улыбнулась. — Ты выглядишь уверенным.
— К концу лета я получу меч Рагналла, а он — могилу в Мерсии, — мстительно пообещал я.
Я дотронулся до молота Тора на шее, гадая, уж не искушаю ли я тем, что произнес это вслух, трех норн, прядущих нити нашей жизни у подножия Игдрасиля. Ночь не была холодной, но я вздрогнул.
Wyrd bið ful āræd. Судьба неумолима.
За ночь до праздника Эостры перед «Ночным горшком» случилась очередная потасовка. Убили фриза, что состоял на службе у Этельфлед, а второй воин, один из моих, потерял глаз. По меньше мере еще с десяток получили тяжелые увечья, пока моему сыну с Ситриком не удалось положить конец уличной драке. Эти вести принес мне сын, разбудив посреди ночи.
— Нам удалось остановить драку, — сообщил он, — но она едва не переросла в настоящее побоище.
— Что случилось? — спросил я.
— Мус случилась, — отрезал он.
— Мус?
— Она очень красива, — ответил сын, — мужчины дерутся из-за нее.
— И давно уже? — проворчал я.
— Третью ночь кряду, — ответил сын, — но это первая смерть.
— И не последняя, если мы не остановим сучку.
— Какую еще сучку? — спросила Эдит.  Он проснулась и теперь сидела, прижав концы простыни к груди.
— Мус, — ответил сын.
— Мышь?
— Шлюха, — пояснил я и повернулся к сыну: — передай Бирдноту, еще одна драка, и я прикрою его заведение!
— Она больше не работает на Бирднота, — ответил сын, стоя в дверном проеме, где казался тенью на фоне темного двора. — Люди леди Этельфлед горят желанием продолжить драку.
— Мус больше не работает на Бирднота? — переспросил я. Я поднялся с постели и рыскал по полу в поисках одежды.
— Уже нет, — ответил Утред, — раньше работала, но как мне сказали, другие шлюхи ее невзлюбили. Она пользовалась большим успехом.
— Так если остальным девкам она не по нраву, то что она делала в «Ночном горшке»?
— Её там не было. Она творит свою магию в соседней лачуге.
— Магию? — буркнул я, натягивая штаны и куртку.
— В пустом сарае, — сын пропустил мимо ушей мой вопрос. — Одно из заброшенных хранилищ для сена, принадлежавших церкви Святого Петра.
Церковное здание! Стоило ли удивляться? Этельфлед раздала половину городских зданий церкви, и добрая часть этих строений пустовала. Я полагал, что Леофстан поселит в них своих калек и сирот, сам же хотел пристроить туда фирд, что станет гарнизоном Честера. Большая часть фирда уже прибыла. Крестьяне, стар и млад, несли топоры, копья, мотыги, охотничьи луки.
— Шлюха в церковном здании? — спросил я, натягивая сапоги. — Епископу это не понравится.
— Может, и понравится, — радостно возразил сын, — она весьма способная девица. Но Бирднот требует выселить её из сарая, поскольку она подрывает его торговлю.
— Так почему бы ему не вернуть её? Почему бы не обуздать остальных девок и нанять шлюшку?
— Теперь её не нанять. Она заявила, что ненавидит Бирднота, ненавидит остальных девиц и «Ночной горшок».
— А вы, болваны, не даете ей простаивать, — напустился я на сына.
— Она прелестная мышка, — вздохнул он. Эдит захихикала.
— И дорогая? — справился я.
— Куда там! Покажешь ей яйцо, да хоть утиное, и она будет на тебе скакать, так что стены сарая затрясутся.
— Синяки есть? — спросил я, но Утред промолчал. — Так они и сейчас за нее дерутся?
Утред пожал плечами.
— Дрались. — Он оглянулся через плечо. — Она, похоже, предпочла наших парней воинам Этельфлед, из-за этого весь сыр-бор. Ситрик с десятком людей пытается их утихомирить, но надолго ли?
Я набросил поверх одежды плащ, но теперь передумал.
— Годрик! — позвал я, потом во второй раз, пока не появился мальчишка.  Годрик был моим слугой, и весьма исправным. Однако он уже вошел в тот возраст, когда мог стоять в стене из щитов, так что мне следовало подыскать другого.
— Принеси мне кольчугу, меч и шлем, — распорядился я.
— Ты собираешься сражаться? — изумился мой сын.
— Собираюсь припугнуть маленькую сучку, — ответил я. — Если она настраивает наших людей против людей Этельфлед, значит, льет воду на мельницу Рагналла.
Снаружи «Ночного горшка» собралась толпа. Пылающие факелы на стенах таверны освещали злые лица. Толпа глумилась над Ситриком, который с десятком воинов охранял проулок, по-видимому, ведущий к мышиной норе. Толпа смолкла при моем прибытии. В это же мгновение появился Меревал и вопросительно оглядел мою кольчугу, шлем и меч. Сам он вырядился во все черное с серебряным крестом на шее.
— Меня послала леди Этельфлед, — пояснил он, — она недовольна.
— Как и я.
— Она на всенощном бдении, я тоже там был.
— Бдении?
— Перед Пасхой, — нахмурился он. — Мы молимся в церкви всю ночь и встречаем рассвет песнопением.
— Что за безумную жизнь вы, христиане, ведете, — хмыкнул я и обернулся к толпе. — Эй вы, по домам! Конец потехе!
Один из гуляк, чей разум затмил эль, решил было возразить, но я шагнул к нему, держа руку на Вздохе Змея, и приятели оттащили его прочь. Так я стоял с нахмуренным, мрачным видом, пока толпа не разошлась, а потом повернулся к Ситрику.
— Эта негодница еще в своем сарае?
— Да, господин, — ответил Ситрик, обрадованный моим приходом.
Эдит тоже пришла, высокая и видная, в длинном зеленом платье с небрежно затянутым на голове пучком пламенно-рыжих волос. Я поманил её в проулок, за нами проследовал сын. Там на узеньком пятачке собралось с десяток мужчин, заслышав мой голос, они улизнули. В конце проулка стояли пять-шесть сараев — деревянные строения, где когда-то хранилось сено. В одном мерцал огонек. Двери в сарае не было, лишь проем. Я поднырнул под него и замер.
Потому что, о боги, мышь была прекрасна.
Настоящая красота — редкость. Большинство из нас когда-то перенесли оспу, и наши лица усеяны ямками, оставшиеся зубы пожелтели, а на коже торчат бородавки, жировики и чирьи, от нас несет, как от овечьего навоза. Любая девушка, что входит в девичий возраст со всеми зубами и чистой кожей, считается красавицей, но в этой было нечто большее. В ней было сияние. Мне вспомнилась Фригг, немая девушка, что вышла замуж за Кнута Ранульфсона и теперь живет во владениях моего сына, хотя тот и считает, будто мне об этом неведомо. Фригг была поразительно прекрасна, но если она была смуглой и гибкой, то эта девушка — светлой и пышной. Она лежала обнаженной, задрав ноги, безупречная кожа светилась здоровьем. Груди у нее были полными, не отвислыми, глаза — живыми, губы — пухлыми, а на лице светилась радость, пока я не оторвал от нее мужчину.
— Ступай, отлей в канаву, — рявкнул я ему. Это оказался один из моих воинов. Он послушно натянул штаны и вылетел из сарая, словно за ним гнались двадцать демонов.
Мышь же откинулась на сено. Там она, улыбнувшись, изогнулась и хихикнула.
— Рада снова тебя видеть, лорд Утред, — обратилась она к моему сыну.
Тот промолчал. На сене стоял занавешенный фонарь, и в его тусклом свете я заметил, как сын залился краской.
— Говори со мной, а не с ним. — рявкнул я.
Она поднялась и смахнула соломинки с безупречной кожи. Ни пятнышка, ни шрама, но когда она повернулась, я заметил родимое пятно на лбу. Небольшое красное пятнышко в форме яблока. Какое облегчение увидеть, что она не безупречна, поскольку даже на руках у нее не было шрамов. Женские руки быстро стареют. Обжигаются об горшки, грубеют при стирке, пальцы режет пряжа, но руки Мус напоминали детские — мягкие и нежные. Её, похоже, совершенно не беспокоила собственная нагота. Она улыбнулась мне и почтительно отвесила полупоклон.
— Приветствую тебя, лорд Утред, — скромно произнесла она, но в глазах её прыгали радостные искорки при виде моего гнева.
— Ты кто?
— Меня называют Мус.
— А как тебя называли родители?
— Бедой, — ответила она, по-прежнему с улыбкой.
— Тогда послушай, Беда, — рявкнул я, — выбора у тебя нет. Либо ты работаешь на Бирднота в «Ржанке» по соседству, либо покинешь Честер. Поняла?
Она нахмурилась и покусала нижнюю губу, сделав вид, будто задумалась, а потом опять лучезарно улыбнулась.
— Я всего лишь праздновала день Эостры, — лукаво заявила она, — мне сказали, что тебе нравится, когда его отмечают.
— Но мне не нравится, — сказал я, подавив раздражение ее находчивостью, — что человек умер сегодня в драке из-за тебя.
— Я скажу им, чтобы не дрались, — ответила она, невинно распахнув глаза. — Я вовсе не хочу, чтобы они дрались! Я хочу...
— Знаю я, чего ты хочешь, — огрызнулся я, — но имеет значение лишь то, чего хочу я! А я велю тебе работать у Бирднота или покинуть Честер!
Она поморщилась.
— Не люблю я Бирднота.
— А меня полюбишь еще меньше.
— О нет, — заявила она со смехом, — что ты, господин, вовсе нет!
— Либо ты работаешь у Бирднота, — настаивал я, — либо уезжаешь!
— Не буду я у него работать, господин, он такой жирный и мерзкий!
— Сама выбирай, сучка, — сказал я и не смог отвести глаз с прекрасных грудей и стройного тела — и хрупкого, и пышного одновременно, и она понимала мои затруднения и наслаждалась ими.
— А почему Бирднот? — спросила она.
— Потому что он не позволит тебе причинять неприятности, — ответил я. — Будешь ложиться с тем, кого он укажет.
— И с ним тоже, — сказала она, — и это омерзительно! Всё равно что на тебе топталась бы жирная свинья, — она поежилась от ужаса.
— Не будешь работать в «Ржанке», — я проигнорировал ее показную дрожь, — значит, покинешь Честер. Мне плевать, куда ты отправишься, но ты уйдешь.
— Да, господин, — уныло согласилась она и взглянула на Эдит. — Могу я одеться, господин?
— Оденься, — буркнул я. — Ситрик?
— Господин?
— Будешь сегодня ее стеречь. Запри в амбаре и проследи, чтобы завтра она двинулась по дороге на юг.
— Завтра же Пасха, господин, никто не двинется с места, — встревоженно отозвался он.
— Тогда позаботься, чтобы она вела себя тихо, пока кто-нибудь не поедет на юг! А тогда отправь ее с ними и проследи, чтобы не возвращалась.
— Да, господин.
— А завтра, — повернулся я к сыну, — ты снесешь эти сараи.
— Да, отец.
— А если вернешься, — снова посмотрел я на девушку, — то я с тебя живьем кожу сдеру, так что ребра станут видны, поняла?
— Поняла, господин, — сокрушенно ответила она и улыбнулась Ситрику, своему тюремщику, а потом нагнулась к проему между скирдами сена. Ее одежда была небрежно брошена там, и девушка встала на четвереньки, чтобы ее достать. — Я только оденусь, — сказала она, — и не причиню тебе хлопот, обещаю.
И с этими словами она внезапно бросилась вперед и исчезла через дыру в задней стенке сарая. Маленькая рука пролезла обратно и схватила то ли плащ, то ли платье, а потом снова пропала.
— За ней! — приказал я.
Она юркнула в мышиную нору, оставив после себя кучку монет и куски серебра неподалеку от фонаря. Я нагнулся, но понял, что дыра слишком мала для меня, и нырнул обратно в переулок. Прохода к задней стенке сарая не оказалось, и к тому времени как мы нашли путь через соседний дом, ее и след простыл. Я стоял у входа в переулок, уставившись на пустую улицу, и выругался от бессилия:
— Кто-нибудь наверняка знает, где живет эта сука.
— Раз она мышь, — заметил мой сын, — то тебе нужен кот.
Я фыркнул. По крайней мере, я напугал девчонку, решил я, так что может, она прекратит свои глупости. И почему она предпочитала моих людей, а не воинов Этельфлед? Мы не были чище или богаче. Я решил, что ей просто нравится учинять неприятности и смотреть, как из-за нее дерутся мужчины.
— Завтра снесешь эти сараи, — велел я сыну, — и поищешь сучку. Найди ее и запри.
Мы с Эдит пошли обратно домой.
— Как она красива, — с тоской произнесла Эдит.
— С этим-то родимым пятном на лбу? — спросил я в безуспешной попытке сделать вид, что не согласен.
— Она красива, — настаивала Эдит.
— Как и ты, — сказал я, и это было правдой.
Эдит улыбнулась комплименту, хотя ее улыбка выглядела скорее покорной, даже слегка печальной.
— Сколько ей? Шестнадцать? Семнадцать? Когда ты ее найдешь, тебе следует выдать ее замуж.
— Какой мужчина захочет жениться на блуднице вроде нее? — сказал я свирепо, подумав, мне и впрямь хотелось бы завалить ее и вспахать пухлое и одновременно хрупкое тельце.
— Возможно, муж ее приручит, — сказала Эдит.
— Может, мне стоит жениться на тебе? — выпалил я.
Эдит остановилась и взглянула на меня. Мы находились как раз перед большой церковью, где устраивали пасхальные бдения, и через открытую дверь пробивался свет, оставив ее лицо в тени, но сверкнув на льющихся по щекам слезах. Она потянулась обеими руками и отодвинула нащечники шлема, встала на цыпочки и поцеловала меня.
Боги, в каких же глупцов нас превращают женщины.
Мне всегда нравилось устраивать на праздник Эостры нечто особенное — к примеру, нанять жонглеров, музыкантов и акробатов, но появление Рагналла за несколько дней до праздника помешало подобным людям добраться до Честера. Из-за того же страха многие приглашенные на интронизацию Леофстана гости тоже не явились, хотя церковь Святого Петра всё равно была полной.
Интронизация? Кем возомнили себя эти люди в небесной иерархии? На тронах восседают короли. Леди Этельфлед следовало бы сидеть на троне, и иногда она пользовалась троном покойного мужа в Глевекестре. Когда я как лорд вершил суд, то восседал на троне, но не потому, что я король, а потому, что вершу суд от имени короля. Но епископ?
Зачем какому-то проныре-епископу нужен трон? У Вульфхеда трон был больше, чем у короля Эдуарда: кресло с высокой спинкой, изукрашенное бестолковыми резными святыми и орущими ангелами. Я спросил однажды этого глупца, зачем ему понадобилось такое большое кресло для такой тощей задницы, и он ответил, что является представителем Бога в Херефорде.
— Это Божий трон, а не мой, — высокопарно заявил он, на что я заметил, что он визжит от гнева, если кто-то еще осмеливается опустить свой зад на резное сиденье.
— А твой бог когда-нибудь бывал в Херефорде? — спросил я его.
— Он вездесущ, так что да, он сидит на троне.
— Так ты сидишь у него на коленях? Как мило.
Я что-то сомневался, что христианский бог посетит Честер, потому что Леофстан выбрал в качестве трона скамеечку для дойки коров. Эту трехногую табуретку он купил на рынке, и теперь она ждала его перед алтарем. Я хотел проникнуть в церковь в ночь перед праздником Эостры, чтобы подпилить две их трех ножек, но всенощные бдения сорвали этот план.
— Табуретка? — спросил я Этельфлед.
— Он человек скромный.
— Но епископ Вульфхед говорит, что это трон вашего бога.
— Бог тоже скромен.
Скромный бог! Можно с тем же успехом сказать беззубый волк! Боги есть боги, они мечут молнии и насылают бури, они хозяева дня и ночи, огня и льда, дарители несчастий и побед. По сей день я не понимаю, почему народ решил принять христианство, если только это не шутка других богов.
Я часто подозревал, что христианство придумал Локи, бог-обманщик, потому что всё это дурно попахивало. Я могу представить богов однажды ночью в Асгарде. Всем скучно, вероятно, все пьяны, и Локи, как обычно, смешит остальных всякой чепухой вроде: «Давайте придумаем плотника, — предлагает он, — и скажем глупцам, что это сын единственного бога, что он умер и воскрес, что он лечил слепоту комьями глины и ходил по воде!» Кто поверит в этот вздор? Но беда в том, что Локи всегда заходит в своих шутках слишком далеко.
На улице возле церкви свалили оружие, щиты и шлемы, принадлежащие присутствующим на церемонии интронизации. А им стоило быть постоянно при оружии или, по крайней мере, рядом с ним, потому что наши лазутчики вернулись из разведки выше по течению Мерза и сообщили, что армия Рагналла приближается.
Они видели его костры в ночи, а на рассвете дым покрыл восточную часть неба. Сейчас, как я рассчитывал, он должен уже обнаружить остатки Эдс-Байрига. Потом Рагналл направится к Честеру, но мы увидим его приближение, и аккуратные груды оружия и щитов уже ждут воинов, что внутри церкви. Когда они услышат сигнал тревоги, то покинут проповедь епископа и поднимутся на стены.
Этим утром нашлось место и хорошим новостям. Этельстану удалось захватить два корабля из тех, что Рагналл оставил на северном берегу Мерза. Боевые корабли с высоким носом и кормой, один на шестьдесят весел, а другой на сорок.
— Остальные корабли вытащили на берег, — сообщил мне Этельстан, — и мы не смогли спустить их на воду.
— Разве их не охраняли?
— Человек шестьдесят или семьдесят, господин.
— А вас сколько было?
— Семеро переплыли через реку, господин.
— Семеро!
— Остальные не умеют плавать.
— А ты умеешь?
— Как рыба, господин!
Глухой ночью Этельстан с шестью товарищами, раздевшись, переплыли реку в полный прилив. Им удалось перерезать канаты двух стоящих на приколе кораблей, и те поплыли вниз по Мерзу, а теперь благополучно стоят у остатков пристани в Брунанбурге. Я хотел снова назначить Этельстана командовать этой крепостью, но Этельфлед настояла, что командовать должен её сводный брат Осферт, и это решение означало, что бедолага Этельстан теперь обречен терпеть бесконечную церковную службу, что превратит отца Леофстана в епископа Леофстана.
Пару раз я заглянул в церковь: обычные завывания, с десяток священников размахивали дымящимися кадилами. Аббат с бородищей до пояса произносил страстную проповедь, длившуюся часа два, что вынудило меня спрятаться в таверне через дорогу.
Когда я заглянул еще раз, то увидел распростертого на полу церкви Леофстана с раскинутыми в стороны руками. Там присутствовали и все его калеки, бормочущие полудурки и чесоточные — в задней части церкви, а сиротки в белых одеждах ёрзали как на углях.
Большинство собравшихся стояли на коленях, и я увидел Этельфлед рядом с женой епископа, как обычно закутанной в ворох одежд, теперь она раскачивалась взад-вперед с высоко поднятыми над головой руками, будто пребывала в восторженном экстазе. «Да уж, — подумал я, — печальный способ отпраздновать праздник Эостры».
Я прошел к северным воротам, поднялся на крепостную стену и осмотрел пустынные окрестности. Мой сын присоединился, но ничего не сказал. Этим утром он командовал стражей, а значит, мог не посещать церковную службу. Мы оба стояли молча.
Обычно на лугу между городским рвом и римским кладбищем шумела оживленная ярмарка, но теперь виднелось лишь несколько лотков. Эостра будет недовольна, хотя, возможно, простит, потому что эта богиня не мстительна.
Я слышал рассказы о ней еще маленьким ребенком, хотя только шепотом, ведь мы считали себя христианами, но я слышал, что она спускается сквозь рассветные лучи, разбрасывая цветы, и животные идут к ней парами, а эльфы и феи собираются вокруг с тростниковыми дудочками и барабанами из головок чертополоха и играют свои безумные мелодии, пока Эостра поет, даря миру новую жизнь.
«Наверное, она похожа на Мус», — подумал я, вспомнив крепкое тело, сияние кожи, блеск удовольствия в глазах и озорную улыбку. Даже её единственный недостаток — родинка в форме яблока — теперь казался привлекательным.
— Ты нашел девчонку? — нарушил я молчание.
— Еще нет, — уныло ответил он. — Всё обыскали.
— А часом не ты ли сам её прячешь?
— Нет, отец, клянусь.
— Ей ведь надо где-то жить!
— Мы спрашивали, искали. Она просто исчезла! — он перекрестился. — Мне кажется, её вообще не существовало. Может, она ночная тень?
— Не будь болваном, — усмехнулся я. — Конечно же, она существует! И ты не просто ее видел!
— Но никто не видел её прошлой ночью, — возразил он, — и она исчезла голой.
— Она прихватила плащ.
— Пусть так, кто-то же должен был её видеть! Полуголая девушка бежит по улице! Как она могла исчезнуть? Но исчезла же! — он смолк, нахмурившись. — Она ночная тень! Движущаяся тень!
Движущаяся тень? Я высмеял его предположение, но движущиеся тени действительно существовали. Привидения, духи и гоблины. Злобные твари, что выползают лишь по ночам. А ведь Мус, подумалось мне, тоже злобная. Она доставляла неприятности, сея раздоры между моими людьми и воинами Этельфлед. И она слишком безупречна, чтобы быть явью. Уж не призрак ли она, посланный богами, чтобы нас искушать? Искушать меня, я еще помнил освещенные фонарем крепкие груди.
— Её нужно остановить, — сказал я, — если только ты не хочешь ночных потасовок между нашими людьми и воинами леди Этельфлед.
— Этой ночью она не заявится, — неуверенно промолвил сын, — не осмелится.
— Разве что ты прав, и она действительно движущаяся тень.
Я коснулся молота на шее.
И тут моя рука замерла на талисмане.
Потому что из дальнего леса, который окружал далекий Эдс-Байриг, показалась армия Рагналла.
Воины Рагналла вышли единым строем. Это впечатляло, поскольку они не растянулись по римской дороге вереницей, а одновременно показались у кромки леса, заполонив всю местность. Только что поля были пустынны, и вот уже из леса выступили всадники. Должно быть, на подобный маневр ушло немало времени, и он был рассчитан напугать нас.
Один из моих людей заколотил по железяке, висящей на боевой площадке над воротами. Железка служила самодельным набатом. Ее громогласный и яростный звон призывал защитников на стены.
— Продолжай звонить, — велел я.
На моих глазах воины высыпали из церкви, поспешно хватая щиты, шлемы и оружие, сложенные на улице.
— Пять сотен? — предположил сын.
Повернувшись, я стал разглядывать врага. Я разбил далекий ряд на две половины. Эту половину еще пополам, сосчитал число лошадей и умножил на четыре.
— Шесть сотен, — прикинул я. — Может, это все лошади, что у него есть.
— Но людей будет больше.
— По меньшей мере тысячи две.
Шестьсот всадников не представляли для Честера угрозы, но звон железки по-прежнему раздавался по всему городу. Теперь уже воины карабкались на стены. Рагналл заметит густо ощетинившийся ряд копий над высокими каменными стенами. Хотелось бы, чтобы он напал. Нет ничего проще, чем сразить врага, когда он пытается взять штурмом отлично защищенную крепость.
— Он, наверное, побывал в Эдс-Байриге, — произнес сын. Он смотрел на запад, где дым от нашего погребального костра по-прежнему поднимался в небо. Утред полагал, что Рагналл придет в ярость при виде отсеченных голов, которые я оставил ему в надежде, что эти окровавленные головы заставят Рагналла необдуманно броситься на город.
— Сегодня он не нападет, — сказал я. — Может, он и опрометчив, но не глуп.
Со стороны далекой цепочки людей, что медленно продвигалась по пастбищам, протрубил рог. Его звук не уступал в громкости моей железке. Позади всадников я заметил пеших воинов, но даже так число врагов не превышало семи сотен. Этого даже близко не хватало для штурма наших стен, и я призвал защитников на крепостные валы не на случай атаки, а чтобы показать Рагналлу, что мы его ждем. Мы оба бряцали оружием.
— Вот бы он напал, — с жаром заявил сын.
— Не сегодня.
— Он потеряет людей, если нападет!  Сын надеялся, что я ошибаюсь, что ему выпадет возможность убивать врагов, взбирающихся на каменные стены.
— Он может терять людей, — сухо заметил я.
— Будь я на его месте, — начал мой сын, но смолк.
— Продолжай.
— Не хотелось бы мне терять две сотни людей на этих стенах. Я бы вторгся вглубь Мерсии. Пошел бы на юг. На юге есть богатая пожива, а тут что?
Я кивнул. Утред, конечно же, прав. Атаковать Честер значило осадить одну из сильнейших твердынь Мерсии, а местность вокруг Честера не изобиловала наживой или рабами. Народ ушел в ближайший бург, прихватив семьи и скот. Мы подготовились к войне, даже искали сражения. Но внезапный набег вглубь страны открывал путь к тучным фермам и легкой наживе.
— Он вторгнется вглубь Мерсии, — сказал я, — но не откажется от Честера. Сегодня он не нападет, но рано или поздно решится.
— Почему?
— Потому что ему не стать королем, не захватив бурги, — ответил я. — И потому что Честер — успех леди Этельфлед. По-прежнему нет недостатка в тех, кто не верит, что женщина может править, но с такими успехами не поспорить. Она укрепила эти земли! Её мужа изгнали из этого края. Он лишь мочился против ветра, она же прогнала датчан.
— Даже если она больше ничем не отметится, Честер останется её победой! Но стоит лишить её этого города, как она окажется слабой. Захвати Честер, и откроешь дорогу ко всей восточной Мерсии. Если Рагналл одержит верх здесь, то уничтожит всю Мерсию. Он это понимает. Рагналл желает стать не только королем Нортумбрии, но и Мерсии. Потеря двухсот человек того стоит.
— Но без Эдс-Байрига...
— Потеря Эдс-Байрига усложнила ему жизнь, — прервал я его, — но ему всё также нужен Честер!
Ирландцы гонят норманнов со своего острова, но куда тем идти? К нам! Они бы не пришли, удерживай мы реки. Именно наша неспособность удержать реки открыла Рагналлу дорогу в Британию.  Так что на кону стоит не только Честер, стоит всё! Мерсия и в конечном счете Уэссекс.
Длинный ряд всадников остановился. К городу под двумя большими знаменами направился меньший отряд. В нем насчитывалось, пожалуй, с сотню всадников, вслед за которыми шли пешие воины.
На одном из знамен развевался красный топор Рагналла, тот же, что и на стяге его брата Сигтрюгра. Второй же, большое черное полотнище, был мне незнаком. Сплошной черный флаг, зловещий вид которому придавал изорванный край, развевающийся на морском ветру.
— Чье это знамя? — спросил я.
— Никогда его не видел, — ответил сын.
Финан, Меревал и Этельфлед поднялись на валы крепости. Никто из них не узнал знамя, и это странно, поскольку то не уступало размерами знамени Рагналла, показывая, что кто бы ни шел за истрепанным черным знаменем, он был ровней Рагналлу.
— Там женщина, — сообщил Финан, обладающий зрением сокола.
— Жена Рагналла? — спросила Этельфлед.
— Возможно. Говорят, у него их четыре, — сказал Меревал.
— Женщина в черном, — добавил Финан. Заслонив глаза рукой, он вглядывался в приближающегося врага.
— Она на небольшой лошади прямо перед знаменем.
— А может, священник? — неуверенно предположил Меревал.
Длинная цепь всадников принялась колотить мечами по щитам, издавая ритмичный и угрожающий стук, ворвавшийся в теплое сияние дня. Теперь я смог разглядеть женщину, закутанную в черные одежды и с капюшоном на голове. Она ехала на маленькой вороной лошади, что казалась ничтожной на фоне коней сопровождающих её всадников.
— С ним не может быть священника, — сказал Финан, — это определенно женщина.
— Или ребенок, — предположил я.
Всадник на маленькой лошади и сам был невелик.
Всадники остановились где-то в двухстах шагах. Далеко за пределами полета копья или топора. У фирда имелись лучники, но лишь с простыми охотничьими луками, неспособными пробить кольчугу.
Эти луки принуждали врага прятать незащищенное лицо за щитом и весьма пригождались на коротких дистанциях, но стрелять на двести ярдов — глупая затея, только врагов смешить. Два лучника все же выстрелили, и я велел опустить луки.
— Они пришли на переговоры, а не драться.
— Пока, — пробормотал Финан.
Я достаточно хорошо видел Рагналла. Он выделялся, как и всегда — длинные волосы развеваются на ветру, голая татуированная грудь. Он ткнул пятками жеребца, чтобы тот сделал пару шагов вперед, и привстал в стременах.
— Лорд Утред, — крикнул он, — я принес тебе подарки! Он обернулся к своему стягу, и его воины-пехотинцы проложили путь между лошадьми и направились к крепостным валам.
— О нет, — воскликнула Этельфлед, — нет!
— Сорок три, — горько молвил я.
Мне даже не требовалось считать.
— Заигрывая с дьяволом, — произнес Финан, — сгоришь дотла.
Сорок три воина с обнаженными мечами гнали к нам сорока трех пленников. Мечники выстроились неровной линией и остановились, а потом заставили пленников опуститься на колени. Пленникам, в основном мужчинам, хотя были среди них и женщины, связали руки за спиной. Они в отчаянии уставились на наши знамена, свисающие с вала. Я понятия не имел, что это за пленники, кроме того, что они, скорее всего, саксы и христиане. Это месть.
Рагналлу, видимо, рассказали о сорока трех головах, ожидающих в Эдс-Байриге, и это был его ответ. Мы ничего не могли поделать. У нас хватало людей оборонять стены Честера, но я и не думал усадить воинов в седла, чтобы сделать вылазку за ворота. Мы могли только слушать, как вопят жертвы, и наблюдать, как разят мечи, яркая кровь выплескивалась в теплое утро, а головы катились по чахлой траве. Рагналл издевательски ухмылялся обаятельной улыбкой, пока мечники вытирали клинки об одежду жертв.
И вот настало время последнего подарка, последнего пленника.
Он не держался на ногах. Его или её привезли перекинутым через спину лошади, и сначала я не мог разглядеть, мужчина это или женщина. Я мог только видеть, что это человек, одетый в белое, его сбросили с лошади на мокрую от крови траву. Никто из нас не заговорил. Тогда я разглядел, что это мужчина, и подумал, что он мертв, пока тот медленно не перевернулся, и я не увидел, что он в белой рясе священника. Но вот что странно: переднюю часть рясы покрывали ярко-красные полосы.
— Иисусе, — выдохнул Финан.
Потому что ряса не была раскрашена. Ее оросила кровь. Человек свернулся калачиком, будто пытаясь унять боль в паху, и тут всадница в черном пришпорила лошадь.
Она подъехала, не обращая внимания на угрозу со стороны наших копий, стрел или топоров, и остановилась в паре ярдов от рва, откинула капюшон и посмотрела на нас — старуха с морщинистым и суровым лицом, волосы редкие и седые, губы сжаты в тонкую гримасу ненависти.
— Что я сделала с ним, — сказала она, указывая на лежащего позади неё раненого, — то сделаю и с вами! Со всеми. Одним за другим! — она вдруг достала маленький кривой нож. — Я кастрирую ваших сыновей, ваши женщины станут шлюхами, а ваши дети — рабами, потому что вы прокляты. Все вы! — она выкрикнула последние два слова и взмахнула ножом для кастрации, указывая на всех нас, смотрящих со стен. — Вы все умрете! Вы прокляты и силами света, и силами тьмы, водой и огнем, самой судьбою!
Она говорила на нашем языке. На английском.
Она раскачивалась взад-вперед в седле, будто набираясь сил, а потом сделала глубокий вдох и указала ножом на меня.
— А ты, Утред Беббанбургский, Утред из Ниоткуда, умрешь последним и умрешь медленно, потому что предал богов. Ты проклят. Вы все прокляты!
Она хихикнула, звук показался безумным, а потом снова указала ножом на меня.
— Боги ненавидят тебя, Утред! Ты был их сыном, их любимцем, они обожали тебя, но ты решил посвятить свои таланты ложному богу, грязному христианскому богу, и теперь настоящие боги ненавидят тебя и проклинают! Я говорю с богами, они слушают меня, они отдадут тебя мне, и я убью тебя так медленно, что будешь умирать до самого Рагнарёка!
С тем она бросила в меня нож, и тот, недолетев, царапнул по стене и упал в ров. Она отвернулась, и остальные враги вместе с ней направились назад к лесу.
— Кто это? — едва слышно спросила Этельфлед.
— Её зовут Брида, — сказал я.
А оскопленный священник повернул ко мне искаженное от боли лицо и позвал на помощь.
— Отец!
То был мой сын.

Часть вторая

Стена из черепов

Глава седьмая

Брида 
Брида – саксонка, воспитанная христианами; угловатый ребенок, моя первая женщина, страстная и пылкая девушка. Брида, как и я, поклонялась старым богам. Но я всегда признавал, что христианский бог обладает той же властью, что и остальные боги. Брида же убедила себя, что христианский бог – зло, которое следует искоренить, дабы вернуть миру прежнюю чистоту.
Она вышла замуж за моего близкого друга Рагнара и стала большей датчанкой, чем сами датчане. Пыталась подкупить меня, соблазнить и убедить сражаться за датчан против саксов, и ненавидела с тех пор, как я отказался. Теперь она осталась вдовой, но по-прежнему правила главной крепостью Рагнара – Дунхолмом, которая после Беббанбруга считалась самой грозной твердыней Нортумбрии. Брида примкнула к Рагналлу, и как я позже узнал, именно её поддержки оказалось достаточно, чтобы отправить беднягу Ингвера в изгнание. Брида привела датскую армию на юг, отдала своих людей под начало Рагналлу. Теперь у норманнов имелись необходимые силы, чтобы штурмовать Честер и позволить себе жертвы, кровью которых щедро оросятся римские стены.
Бойтесь женской ненависти.
Любовь оборачивается ненавистью. Я любил Бриду, но в ней кипел гнев, не чета моему. Гнев, который, как она убедила себя, исходил от гнева богов. Именно она дала имя Вздоху Змея, она произнесла над ним заклинание, поскольку еще ребенком верила, что с ней общаются боги. Когда-то она была темноволосой девушкой, худой как тростинка, с яростью, пылающей, как пламя того пожара, где сгорел Рагнар-старший, за которым мы вместе с Бридой наблюдали с верхушки дерева. Своего единственного ребенка Брида родила от меня, но мальчик родился мертвым, других детей у нее не было. Теперь её детищем стали сочиненные ею песни и проклятья. Отец Рагнара, слепой Равн, предрекал, что Брида вырастет скальдом и колдуньей. Так оно и вышло, только Брида стала злобной колдуньей. Теперь она поседела и иссохла, распевала песни о смертях христиан и торжестве Одина. Песни ненависти.
— Она мечтает пригвоздить твоего бога обратно к его дереву. — сказал я Этельфлед.
— Раз он уже воскрес, — набожно заявила Этельфлед, — воскреснет и вновь.
Я пропустил это мимо ушей.
— Она желает, чтобы Британия поклонялась старым богам.
— Отжившая себя мечта, — презрительно молвила Этельфлед.
— Если мечта — древняя, это еще не значит, что она не сбудется, — возразил я.
Исконной мечтой норманнов было править всей Британией. Вновь и вновь наступали их армии, вторгались в Мерсию и Уэссекс, крушили саксов в сражениях, но им так и не удалось подчинить себе весь остров. Их разбил отец Этельфлед, Альфред, он спас Уэссекс. С тех пор саксы давали отпор и гнали норманнов все дальше на север. Теперь новый предводитель, грозней всех предыдущих, грозил нам древней мечтой.
Для меня война сводилась к земле. Наверное, оттого, что дядя присвоил мои земли, присвоил себе дикую местность, простиравшуюся вокруг Беббанбурга. Чтобы вернуть эти земли, мне требовалось сперва одолеть окружающих Беббанбург датчан. Я жил только ради продуваемой ветрами крепости у моря, ради земель, которых меня лишили.
Король Альфред, его сына Эдуард и дочь Этельфлед воевали тоже ради земли, королевств саксов. Альфред спас Уэссекс, его дочь теперь гнала норманнов из Мерсии, а ее брат, Эдуард Уэссекский, вернул Восточную Англию. Однако брат и сестра были готовы отдать свою жизнь за еще одно дело – своего бога. Они сражались за христианского бога. По их понятиям вся земля принадлежала их богу, и возвращая эти земли, они исполняли его волю.
— Инглаланд станет царством Божьим, — когда-то сказал Альфред. – Если это королевство и родится, то лишь по воле его.  Некоторое время он даже звал наши земли Христианией, но название не прижилось.
Бридой же двигала лишь одна сила – ненависть к христианскому богу. Для нее война сводилась к битве богов, противостоянию истины и лжи. Она бы с радостью позволила саксам истребить норманнов, согласись саксы отречься от своей религии и вернуться к старым богам Асгарда. И вот теперь она нашла героя, что мечом, копьем и топором сразится за её богов. А что же Рагналл? Сомневаюсь, что ему было дело до богов. Он желал землю, всю до последнего клочка. Желал, чтобы закаленные воины Бриды выступили из твердыни Дунхолма, присоединив свои клинки к его армии.
А мой сын?
Мой сын.
Я отрекся от него, отверг, лишил наследства. Но теперь мне вернул его враг, и сын больше не был мужчиной. Его оскопили. На его одежде застыла кровь.
— Он умирает, — печально промолвил епископ Леофстан и перекрестил бледное лицо Утреда.
Его назвали Утредом, как старшего сына нашей семьи. Но я лишил его имени, когда он стал священником. Я прозвал его Иудой, он же взял себе имя Освальд. Отец Освальд прославился своей честностью, благочестием и тем, что был моим сыном. Моим блудным сыном. Я встал рядом с ним на колени и назвал его прежним именем. — Утред? Утред!
Он не мог говорить. На лбу выступил пот, Утред дрожал. После одного отчаянного крика «Отец», он уже не мог говорить. Пытался, но вместо слов с губ срывался болезненный стон.
— Он умирает, — повторил епископ Леофстан. – У него предсмертная лихорадка, господин.
— Так спаси его, — закричал я.
— Спасти?
— Ты ведь этим занимаешься? Исцеляешь больных? Так вылечи его.
Епископ испуганно взглянул на меня.
— Моя жена… — начал он, но осекся.
— Что твоя жена?
— Исцеляет больных, господин, — сказал он, — Господь наделил её силой. Таково её призвание, господин.
— Тогда отнесем его к ней.
Один из моих фризов, Фолкбальд, человек непомерной силы, поднял Утреда как ребенка, и мы понесли его в город, следуя за священником, что семенил впереди. Он привел нас к одному из солидных римских домов на главной улице. За сводчатыми воротами находился дворик с колоннами, откуда с десяток дверей вели в большие комнаты. Дом составлял контраст с моим жилищем в Честере, и я уже было собрался нелестно высказаться про пристрастие епископа к роскоши, как вдруг заметил, что под сводами вокруг двора лежат больные на соломенных подстилках.
— В доме для всех мест не хватает, — пояснил епископ и проследил, как хромой привратник, взяв железяку, ударил по второй, свисающей в арке ворот. Раздался резкий звон, не хуже моего набата, и я увидел, как в тени дверных проемов поспешили женщины в рясах и капюшонах.
— Женщинам воспрещается мужское общество, — пояснил епископ, — если только они не больны, не при смерти или не ранены.
— Монахини? – спросил я.
— Послушницы, — ответил он, — близкие моему сердцу! Большинство — несчастные женщины, решившие посвятить себя служению Господу, но есть среди них и грешницы, – тут он перекрестился. – Падшие женщины, — замялся он, словно не решаясь произнести последующие слова, — женщины с улиц, господин! Грешницы из переулков! Но мы вернули этих дорогих созданий Господу.
— То есть шлюхи.
— Падшие женщины, господин.
— И ты живешь тут вместе с ними? – ехидно спросил я.
— Что ты, господин! – вопрос его скорее позабавил, нежели оскорбил. – Это же неподобающе! Святые угодники! Мы с женой живем в небольшом доме в проулке за кузницей. Хвала Господу, я не болен, не при смерти и не ранен.
Привратник наконец отложил железку, и только замер последний звон, как двор пересекла высокая мрачная женщина. У нее были широкие плечи, суровое лицо и руки-лопаты. Леофстан обладал высоким ростом, но эта женщина возвышалась над ним.
— Епископ? – резко спросила она. Она встала перед Леофстаном, скрестив руки на груди и не сводя с него взгляда.
— Сестра Имма, — чинно вымолвил Леофстан, указав на окровавленное тело на руках Фолкбальда. — Здесь у нас тяжело раненный священник. Ему нужна помощь моей жены.
Сестра Имма, на вид вполне пригодная для стены из щитов, оглянулась по сторонам и указала в уголок аркады.
— Она там…
— Ему дадут отдельную комнату, — прервал я её, — и постель.
— Он…
— Получит комнату и постель, — сурово повторил я, — или ты желаешь, чтобы мои люди очистили это место от христиан? В этом городе я главный, женщина, а не ты!
Сестра Имма вспыхнула и собралась уже возразить, но епископ успокоил её.
— Мы найдем комнату, сестра!
— Тебе понадобятся места, — сказал я. — Через неделю у тебя по меньшей мере сотня раненых прибавится, – я обернулся и ткнул пальцем в Ситрика. – Найди место для епископа. Два-три дома! Места для раненых!
— Раненых? – встревожился Леофстан.
— Нам предстоит битва, епископ, — гневно ответил я, — и не из приятных.
Вскоре комната нашлась, моего сына пронесли через двор и узкую дверь в крохотные покои, где аккуратно уложили на постель. Он что-то пробормотал, и я склонился, чтобы расслышать. Но речь его была бессвязной. Затем он свернулся калачиком, подтянув ноги, и застонал.
— Исцели его, — крикнул я сестре Имме.
— Если Господу будет угодно.
— Это мне угодно!
— За ним будет ухаживать сестра Гомерь, — обратился епископ к сестре Имме, похоже, единственной из монахинь, кому не воспрещалось мужское общество, которое она, по-видимому, находила приятным.
— Сестра Гомерь — твоя жена? – спросил я, вспомнив странное имя.
— Хвала Господу, да, — ответил Леофстан, — кроткое милое создание.
— Какое необычное имя, — сказал я, не сводя глаз с сына, что скорчился на постели и стонал от боли.
Епископ улыбнулся.
— Мать нарекла её Саннгифу, но при крещении дорогие сестры получают новые имена, так что моя дражайшая жена известна под именем сестры Гомери. И вместе с новым именем Господь наделил её способностью исцелять.
— Воистину, — мрачно поддакнула сестра Имма.
— Она будет ухаживать за ним, — заверил меня епископ, — а мы помолимся за него!
— Я тоже, — ответил я, коснувшись молота на шее.
Потом я вышел. Обернулся у ворот и заметил, как сестры в балахонах появились из своих убежищ. Две вошли в комнату сына, и я вновь прикоснулся к молоту. Я думал, что ненавижу старшего сына, оказалось, что нет. И я оставил его, скрючившегося от жестокой раны. Он потел и дрожал, в бреду выговаривал странные слова. Но он не умер в тот день, не умер и на следующий.
А я отомстил.
Боги благоволили мне, ибо в тот вечер они наслали серые тучи, приплывшие с запада. Низко нависшие черные облака заволокли небо. Они появились внезапно, нависли над городом и принесли с собой дождь с ветром. Эти грозовые тучи подарили возможность, но возможность породила споры.
Споры бушевали в Большом зале Честера, а на мощеных римских улочках раздавалось ржание лошадей. Огромных боевых коней, бивших копытами по брусчатке, ржущих и фыркающих, пока воины седлали их под проливным дождем. Я собирал отряд всадников – воинов бури.
— Ты оставляешь Честер беззащитным! — протестовал Меревал.
— Фирд защитит город, — возразил я.
— Фирд нуждается в обученных воинах! – настаивал Меревал.  Он редко мне перечил. Да, он всегда оставался моим верным приверженцем несмотря на то, что служил Этельреду, который меня ненавидел. Но в ту дождливую ночь мое предложение всполошило Меревала.
— Фирд может сражаться, — согласился он, — но лишь при поддержке регулярного войска!
— Город не подвергнется нападению, — буркнул я. В ночном небе прогремел гром, заставив живущих в Большом зале собак забиться в темные углы. По крыше барабанил дождь, протекая сквозь два десятка щелей в старой римской черепице.
— А для чего еще Рагналлу возвращаться, — сказала Этельфлед, — если не ради нападения на нас?
— Он не нападет ни сегодня, ни завтра, — ответил я. – Что дает нам возможность прижать мерзавца.
Я снарядился для битвы. Под прекрасную кольчугу я надел кожаную куртку до колен. Кольчугу перехватывала перевязь, с которой свисал Вздох Змея. Кожаные штаны были заправлены в высокие сапоги с железными полосками. Руки густо усеивали браслеты. Годрик, мой оруженосец, держал шлем с волчьей пастью, копье с толстым древком и окованный железом щит с изображенной на нем головой волка Беббанбруга. Я снарядился для битвы, и многие дрожали от этой мысли.
Рядом с Меревалом стоял Цинлэф Харальдсон, молодой фаворит Этельфлед, который, по слухам, собирался жениться на её дочери. До сей поры он старался не восстанавливать меня против себя. Лестью и согласием он избегал столкновения. Однако мое предложение побудило его возразить.
— Что изменилось, господин? — почтительно спросил он.
— Изменилось?
— В прошлый приход Рагналла ты не желал вести людей в лес.
— Ты опасался засады, — вставил Меревал.
— Его люди стояли в Эдс-Байриге, — ответил я. — То была его твердыня, крепость. Какой смысл было прорываться сквозь засаду, чтобы потом умереть на стенах?
— В его руках по-прежнему... — начал было Цинлэф.
— Уже нет! — отрезал я. — Мы не знали, что стены фальшивы! Мы считали Эдс-Байриг крепостью. Теперь это лишь вершина холма.
— Он превосходит нас числом, — уныло заметил Меревал.
— И всегда будет превосходить, — ответил я, — пока мы не убьем достаточно его людей, чтобы превзойти числом их.
— Самое безопасное, — начала Этельфлед, но осеклась.  Она сидела в огромном кресле, почти на троне, освещенном мерцающим пламенем главного очага. Она внимательно прислушивалась с озабоченным выражением лица, переводя взгляд от одного говорящего к другому. Позади нее стояли священники, также считающие мой замысел безрассудным.
— Самое безопасное? — спросил я, но она лишь покачала головой, словно намекая, что передумала произносить вслух то, что собиралась.
— Самое безопасное, — твердо вымолвил Цеолнот, — убедиться, что Честер не падет!
Собравшиеся одобрительно забормотали, и отец Цеолнот, ободренный поддержкой, шагнул вперед, встав рядом с освещенным креслом Этельфлед.
— Честер — наша новая епархия! Вокруг него простираются огромные участки пахотной земли! Он защищает выход к морю. Он оплот против валлийцев! Он защищает Мерсию от языческого севера! Мы обязаны его удержать! Внезапно он смолк, очевидно вспомнив ту ярость, с которой я обычно встречал военные советы от священников.
— Обратите сердце ваше к укреплениям его! — прошепелявил щербатым ртом Цеолберт, — чтобы пересказать грядущему роду!
Я уставился на него, гадая, уж не лишился ли он остатков разума вместе с зубами, но остальные священники одобрительно забубнили.
— Псалтирь пророка Давида, — пояснил мне слепой отец Кутберт. Кутберт был единственным священником, что меня поддерживал, но он всегда считался чудаком.
— Что перескажем мы грядущему поколению, — прошипел отец Цеолберт, — если укрепления будут потеряны! Мы обязаны их защитить! Нельзя оставлять стены Честера.
— Сие есть слово Господне, слава Всевышнему, — подхватил Цеолнот.
Цинлэф улыбнулся мне.
— Господин, лишь глупец пойдет наперекор твоему совету, — льстиво заявил он, — и наша цель — разбить Рагналла, но не менее важно защитить Честер!
— А оставив стены незащищенными... — уныло начал Меревал, но не сумел договорить.
Прогремел очередной раскат грома. Дождь лился сквозь щель в крыше и шипел в очаге.
— Глас божий! — воскликнул отец Цеолнот.
А которого бога? Тор — громовержец. Меня так и подмывало напомнить об этом святошам. Но произнеся это вслух, я бы настроил их против себя.
— Мы должны укрыться от бури, — сказал Цеолберт, — гром — знак того, что нам следует укрыться в стенах.
— Мы должны остаться... — начала Этельфлед, но её прервали.
— Прости меня, — произнес епископ Леофстан, — дорогая госпожа, прошу меня простить!
Этельфлед, похоже, возмутило то, что её прервали, но она выдавила снисходительную улыбку.
— Епископ?
— Чему учит нас Господь? — спросил епископ, прохромав к свободному месту у очага, где капли дождя брызнули ему на рясу. — Разве говорит он нам, что должно остаться дома? Разве поощряет нас сжаться у очагов? Велел ли он своим ученикам закрыть дверь и греться у очага? Нет! Он отправил их в путь! По двое! А почему? Потому что дал им власть над нечистыми духами! — с жаром говорил епископ, и к своему изумлению я осознал, что он на моей стороне. — Царствие небесное не установить, сидя дома, — пылко продолжал епископ, — лишь выйдя из него, как наказывал Христос!
— Евангелие от Марка, — осмелился подать голос юный монах.
— Отлично сказано, отец Ольберт! — похвалил Леофстан. — Сию заповедь действительно можно найти в Евангелии от Марка!  В ночи прогремел очередной раскат грома. Ветер усиливался, завывая в темноте под жалобный скулеж собак. Дождь пошел сильнее, поблескивая в свете очага, в яркое пламя которого с шипением падали капли.
— Нам приказано отправиться в путь! — сказал епископ. — Выйти и завоевать!
— Епископ, — начал было Цинлэф.
— Пути господни неисповедимы, — Леофстан не обратил внимания на Цинлэфа. — Я не в силах объяснить, почему Господь осчастливил нас присутствием лорда Утреда, но одно знаю точно. Лорд Утред выигрывает битвы! Он могучий воин Христа!  Епископ неожиданно смолк и поморщился. Я вспомнил про мучившие его внезапные приступы боли. На мгновение его лицо исказилось страданием, рука сжала рясу над сердцем, но потом лицо прояснилось.
— Есть ли среди нас воин искусней лорда Утреда? — спросил он. — Если да, то пусть встанет!
Большинство из присутствующих и так стояло, но все поняли намек.
— Знает ли кто из здесь собравшихся больше о войне, чем лорд Утред? Есть ли человек, наводящий на врага больший ужас? — он смолк, ожидая ответа, но все молчали. — Я не отрицаю, что он печально заблуждается насчет нашей веры, что он нуждается в милости и прощении Господнем, но Господь послал его нам, и мы не должны отрекаться от этого дара, — он поклонился Этельфлед. — Госпожа, прости, что высказал свое скромное мнение, но я настоятельно советую тебе прислушаться к лорду Утреду.
Я был готов его расцеловать.
Этельфлед оглядела зал. Вспышка молнии осветила дыру в крыше, вслед за ней небо сотряс чудовищный раскат грома. Собравшиеся переминались с ноги на ногу, но никто не осмелился возразить епископу.
— Меревал, — Этельфлед поднялась, дав понять, что спор окончен, — останешься в городе с сотней людей. Остальные, — она запнулась на мгновение, окинув меня взглядом, и огласила свое решение, — отправятся с лордом Утредом.
— Выступаем за два часа до рассвета, — сказал я.
— Я воздам! — радостно воскликнул епископ.
Он ошибался. Я воздам.
Мы покидали Честер, чтобы напасть на Рагналла.
Я вывел в ночь почти восемь сотен воинов. Из северных ворот мы выехали в самую свирепую на моей памяти бурю. В небе грохотал гром, сквозь облака сверкали молнии, бушевал ливень, а ветер завывал как неприкаянные души. Я вел воинов бури — своих всадников, людей Этельфлед и мерсийцев. Все как на подбор на отменных конях, в кольчугах, с мечами, копьями и топорами. Епископ Леофстан стоял на стене у ворот и благословлял нас на прощание. Его голос относил ветер.
— Вы вершите богоугодное дело! — выкрикнул он. — Да пребудет с вами Господь и благословение его!
Богоугодным делом было разбить Рагналла. И конечно же, опасным. Возможно, в это самое мгновение воины Рагналла пробираются под покровом дождливой ночи к Честеру с лестницами, готовясь к битве и смерти на римской стене. Но скорее всего нет. Я не нуждался ни в предзнаменованиях, ни в отчетах лазутчиков, чтобы сознавать, что Рагналл не готов к штурму Честера.
Рагналл не терял времени попусту. Вместе со своей огромной армией он бросился к Эофервику. Этот город, ключ к северу, сдался без сражения, и Рагналл вернулся, чтобы осадить Честер. Его люди шагали без продыху. Они устали. Добравшись до Эдс-Байрига, они обнаружили его пропитанным кровью и разрушенным, к тому же им угрожала римская крепость, полная воинов. Им требовался день-другой, чтобы восстановить силы, изготовить лестницы, найти корм для лошадей и дать отставшим нагнать армию.
Меревал с остальными были правы. Честер проще и безопасней удержать, засев за его высокими стенами и позволив воинам Рагналла гибнуть на укреплениях. Они бы и погибли. Прибыл почти весь фирд, прихватив топоры, мотыги и копья. Не позабыли они и свои семьи вместе с живностью. Улицы кишели рогатым скотом, свиньями и овцами. Стены Честера крепки, но это не удержит Рагналла от попытки их захватить. Но если бы мы остались мы за стенами и ждали его нападения, то отдали бы всю близлежащую местность на милость Рагналла. Он дерзнет напасть, и попытка эта не увенчается успехом, но численность его армии была столь велика, что он мог позволить себе провал и повторный штурм. И все это время его силы будут вторгаться вглубь Мерсии, жечь и убивать, брать в плен, захватывать скот. Армия же Этельфлед окажется взаперти в Честере, не в силах защитить землю, что поклялась оберегать.
Поэтому я хотел увести его от Честера. Я хотел без промедления нанести ему тяжелый удар.
Я хотел ударить по нему во тьме, к концу ночи, поразить под ниспосланный Тором гром, уничтожить под вспышку молнии Тора, разбить под бурей богов. Я внесу в его ряды панику. Рагналл надеялся оставить себе Эдс-Байриг как прибежище, теперь же у него не было никакого укрытия, кроме щитов воинов. Сейчас его воины, продрогшие и усталые, укрываются от бури, а мы едем их убивать.
И убить Бриду. Мне вспомнился сын, мой оскопленный сын, скорчившийся на постели от боли. Коснувшись рукояти Вздоха Змея, я дал зарок, что его клинок отведает крови еще до рассвета. Я жаждал разыскать Бриду. Колдунью, что оскопила моего сына, и поклялся, что заставлю визжать эту злобную тварь, пока её голос не перекроет оглушительные раскаты грома Тора.
Людей Этельфлед вел Цинлэф. Я бы предпочел Меревала, но Этельфлед нуждалась в надежном человеке для защиты стен Честера. По её настоянию Меревал остался, а его место занял Цинлэф. Своему фавориту она наказала меня слушаться. Этельфлед, конечно же, хотела пойти сама, но тут в кои-то веки я одержал над ней верх, заявив, что хаос сражения в полутьме грозового рассвета для нее не место.
— Там будут убивать, госпожа, — сказал я ей, — только убивать.
— И если ты будешь там, мне придется дать тебе телохранителей, и они не смогут присоединиться к резне. А мне нужны все воины, и я не хочу беспокоиться, в безопасности ты или нет.
Этельфлед неохотно приняла мои доводы, отправив вместо себя Цинлэфа, и теперь он молча ехал рядом со мной. Мы продвигались медленно. Мы могли не торопиться.
Единственным источником света служили перемежающиеся вспышки молний, полосующие землю и серебрящие небо, но мне не нужен свет. То, что мы собирались учинить, было простым делом. Мы устроим хаос, и для этого нам нужно только добраться до опушки леса и ждать там, пока первый серый свет волчьей зари не высветит деревья среди ночных теней и не позволит нам безопасно поскакать на резню.
Вспышка молнии показала, когда мы достигли конца пастбища. Перед нами простиралась одна чернота: деревья, кусты и призраки. Мы остановились, и дождь застучал по нам. Финан остановил коня рядом со мной. Я слышал скрип седла и стук копыт, когда его жеребец топтал влажную землю.
— Убедись, что они рассеялись по местности, — велел я.
— Уже, — ответил Финан.
Я приказал всадникам разделиться на восемь отрядов. Каждый будет действовать независимо, не оглядываясь на остальных. Мы прочешем лес как восьмизубые грабли. Единственными правилами этого утра было убивать, уклоняться от неизбежной стены из щитов, что в конечном счете выстроится, и подчиниться звуку рога, когда тот призовет отступить. Я планировал вернуться в Честер к завтраку.
Если только враг не знает, что мы идём. Если их дозорные не заметили нашего приближения, не увидели, как нас высеребрили в мокрой темноте яркие вспышки молний Тора. Если только они уже не смыкают железные края щитов, чтобы выстроить стену, что принесет нам смерть. Именно в такое время ожидания разум малодушно призывает забиться в пещеру и молит сохранить жизнь.
Я раздумывал обо всем том, что могло пойти не так, и почувствовал искушение укрыться в безопасности, забрать войско обратно в Честер, поставить людей на стене и позволить врагам умереть в безумии штурма. Никто не станет меня винить, и если Рагналл умрет под камнями со стен Честера, то его смерть послужит основой для еще одной песне об Утреде, что станут распевать в тавернах по всей Мерсии.
Я коснулся молота на шее. Все воины, что сейчас ждали вдоль опушки леса, прикасались к талисманам, молились своим богам или богу, чувствуя, как ползет по спине страх, от него дрожишь сильнее, чем от дождя и порывистого ветра.
— Время, — тихо произнес Финан.
— Время, — ответил я. Волчья заря — это полутьма, сумрак между тьмой и светом, ночью и восходом солнца. Цветов нет, только серый цвет клинка и тумана, серость, что таит в себе призраков, эльфов и гоблинов. Лисы спешат в свои логова, барсуки ныряют под землю, совы летят домой.
Еще один раскат грома сотряс небо, и я посмотрел наверх, дождь забарабанил меня по лицу, я вознес молитвы Тору и Одину. Я делаю это для вас, сказал я, чтобы вас развлечь. Боги смотрят на нас, вознаграждают нас, а иногда и наказывают. Три ведьмы у подножия Иггдрасиль наблюдали и улыбались. Заточили ли они ножницы?
Я подумал об Этельфлед, иногда такой холодной, а иногда так отчаянно ищущей тепла. Она ненавидела Эдит, которая была такой верной, любящей и так боялась Этельфлед, Подумал о Мус, этом существе тьмы, превращавшей мужчин в безумцев, и задумался, боялась ли она хоть кого-то, не была ли посланницей богов.
Я оглянулся на лес и смог разглядеть силуэты деревьев, черные на фоне темноты, разглядел струйки дождя.
— Время, — повторил я.
— Богом прошу, — пробормотал Финан. Я видел, как он перекрестился, — если увидишь моего брата, — выговорил он громче, — он мой.
— Если увижу твоего брата, — пообещал я, — он твой.  Годрик протянул мне тяжелое копье, но я предпочел меч, и потому вытащил Вздох Змея из ножен, вытянул его вперед и увидел, как блестит клинок, будто полоска сумрачного света в темноте. Заржала лошадь. Я поднял меч и поцеловал сталь клинка.
— За Эостру, — сказал я, — за Эостру и Мерсию!
Тени под деревьями обрели очертания, превратившись в кусты, стволы и листья, трепещущие на ветру. Еще ночь, но волчья заря уже наступила.
— Вперед, — скомандовал я Финану и повысил голос до крика: — Вперед!
Время скрываться истекло. Теперь настало время скорости и шума. Я пригнулся в седле, опасаясь низких ветвей, позволяя Тинтригу самому выбирать путь, просто подгоняя его вперед. Занимался рассвет. Дождь стучал по листьям, лес наполнился топотом лошадей, ветер завывал в верхних ветвях как припадочный безумец. Я ждал, что вот-вот раздастся рев рога, призывающий врагов к оружию, но стояла тишина.
На севере сверкнула молния, бросив резкие черные тени промеж деревьев, потом прогремел гром, и тут я увидел впереди первый бледный отсвет костра. Костры! Воины Рагналла расположились на полянах, и, если он и расставил дозорных, то те не видели нас, или мы проскользнули мимо, и мерцание костров, сражающихся с проливным дождем, стало ярче.
Я видел тени среди огней. Кто-то бодрствовал, по-видимому, следя за костром и не замечая, что мы несем смерть. Затем где-то далеко справа, где римская дорога уходила в лес, я услышал крики и понял, что бойня началась.
Кровавый рассвет. Рагналл думал, что мы укрываемся за стенами Честера, запуганные устроенной им резней в праздник Эостры, но вместо этого мы с ревом грома ворвались в ряды его людей, к чему они оказались не готовы. Я вырвался из-под деревьев на открытое пространство и увидел жалкие кривобокие шалаши из ветвей. Из одного выполз человек, взглянул вверх и получил удар Вздохом Змея в лицо.
Клинок скрежетнул по кости, удар отдался мне в руку. Еще один враг убегал, и я пронзил его в спину острием меча как копьём. А всадники вокруг тоже калечили и убивали.
— Не останавливаться, — проорал я, — не останавливаться!  Это всего лишь отдельный лагерь на поляне, основной лагерь еще впереди. Зарево над темным лесом показывало горящие на вершине Эдс-Байрига костры, и я поскакал туда.
Снова в лес. Разгорался рассвет, приглушенный грозовыми тучами, но впереди я увидел широкую полоску земли, расчищенную от деревьев, окружающих склоны Эдс-Байрига, и именно там, среди пней, разбила лагерь основная часть войска Рагналла. Именно там мы их и убили.
С окровавленными мечами мы вырвались из леса и поскакали среди испуганных мужчин, разя их клинками. Женщины визжали, дети плакали. Мой сын вел людей справа от меня, рубя беглецов, спасающихся от наших мечей.
Тингриг врезался в кого-то, бросив его в костер, взметнувший тучу искр. Волосы беглеца вспыхнули, он закричал, а я снова замахнулся и зарубил другого воина, куда-то бегущего с выпученными глазами и кольчугой в руках, а впереди еще один вызывающе проревел, с копьем в руках ожидая моей атаки, а затем обернулся, заслышав топот копыт за спиной, и погиб под топором фриза, что раскроил ему череп. Только что проснувшиеся барахтались во рву и карабкались по земляному валу, когда с вершины старого форта прогудел рог.
Я пришпорил коня, направляясь к группе воинов, яростно рубанул одного Вздохом Змея, пока Годрик своим копьем располосовал живот другому. Тинтриг лязгнул зубами, укусив третьего за лицо, и рванулся вперед, и тут гром разорвал над нами небо. Мимо меня, улюлюкая, проскакал Берг, с его меча свисали чьи-то кишки, рубанул вниз мечом, развернул коня и рубанул снова.
Укушенный Тинтригом человек, пошатываясь, хромал прочь, прижимая руки к изуродованному лицу, кровь хлестала сквозь пальцы. Ярче всего в эту волчью зарю были не костры, а вражеская кровь, в которой отражались внезапные вспышки молний.
Я пришпорил коня ко входу в разрушенный форт и увидел, что поперек дороги выстроилась стена из щитов. Воины бежали, чтобы присоединиться к ней, протискиваясь в её ряды и добавляли свои щиты, удлиняя стену. Над ними висели стяги, но настолько намокшие от дождя, что даже сильный предрассветный ветер не мог их расправить.
Мой сын промчался мимо, направляясь к дороге.
— Оставь их! — крикнул я ему. Уже по меньшей мере сотня человек защищала вход в форт. Всадники не могли сломать эту стену. Я был уверен, что Рагналл там, как и Брида, под своими мокрыми знаменами, но их смерть еще может подождать. Мы пришли, чтобы убивать, а не сражаться со стеной из щитов.
Я сказал своим воинам, что каждый должен убить одного человека, и это уже почти вдвое сократит армию Рагналла. Мы ранили больше врагов, чем убили, но раненый доставляет куда больше хлопот, чем мертвый. Труп можно похоронить или сжечь, оплакать и бросить, а раненые требуют ухода.
Вид безглазого или человека с продырявленным животом, откуда струится кровь, или с раздробленными костями, белеющими на фоне плоти, вселит во врага страх. Израненная армия — медленная армия, наполненная страхом, и мы замедлили Рагналла еще сильнее, угнав его лошадей. Мы угнали также женщин и детей, подгоняя их тем, что убивали любого, кто пытался сопротивляться.
Люди Рагналла понимали, что их жены окажутся в наших руках, а детей направят на рынки рабов. Война немилосердна, но Рагналл пошел на Мерсию войной, ожидая, что земли, где правит женщина, можно легко захватить. Сейчас ему показали, насколько это легко.
Я заметил, что Цинлэфа окружили трое вооруженных копьями врагов, они попытались вспороть брюхо его лошади, а потом убить его самого. Цинлэф легко с ними расправился, показав свою ловкость в обращении как с конем, так и с мечом. Двух он ранил, а третьего убил.
— Впечатляет, — скупо признал Финан, глядя как юный сакс развернул коня и, ловко махнув клинком, вспорол врагу руку от локтя до плеча. Затем конем сбил наземь последнего врага и прикончил его, небрежно перегнувшись с седла. Цинлэф заметил, что мы за ним следим, и ухмыльнулся.
— Славно поохотились, господин!
— Труби в рог, — наказал я Годрику, который скалился оттого, что убивал и выжил.
Настало время уходить. Мы разнесли стан Рагналла, утопили волчью зарю в крови и нанесли врагу жестокую рану. Меж лагерных костров, затухающих под дождем, лежали тела.
Добрая половина армии Рагналла спаслась. Теперь эти воины стояли на вершине Эдс-Байрига, откуда могли лишь наблюдать, как наши неистовствующие всадники охотятся на последних уцелевших воинов нижних лагерей. Вглядевшись сквозь пелену ливня, я вроде бы рассмотрел Рагналла, стоящего рядом с крохотной, закутанной в плащ фигурой. То могла быть Брида.
— Мой брат там, — горько произнес Финан.
— Ты его видишь?
— Вижу и чую, — ирландец вогнал меч в ножны. — В другой раз. Я его убью.
Мы повернули назад. Мы пришли, убивали, а теперь уходили, гоня перед собой лошадей, женщин и детей через мокрый лес. Нас никто не преследовал. Люди Рагналла, в которых вселяла уверенность гордыня их предводителя, укрывались от бури. Мы же пришли с грозой и теперь возвращались с рассветом.
Недосчитались мы одиннадцати человек. Лишь одиннадцати. Двое на моих глазах, перескочив рвы, ринулись на стену из щитов на холме Эдс-Байрига, но остальные? Я так и не узнал дальнейшей судьбы тех девятерых, но это была малая цена за тот разгром, что мы учинили армии Рагналла.
Мы убили или ранили от трехсот до четырехсот человек, а прибыв в Честер, обнаружили, что захватили сто семнадцать лошадей, шестьдесят восемь женщин и девяносто четыре ребенка. Даже Цеолнот с Цеолбертом, питавшие ко мне острую неприязнь, стоя рукоплескали пленникам, которых провели сквозь ворота.
— Хвала Господу! — воскликнул отец Цеолнот.
— Воистину слава ему! — прошепелявил щербатым ртом его братец.
Одна из пленниц закричала на него, и священник, подступив ближе, стукнул её по голове.
— Тебе повезло, женщина, — прошипел он, — ты в руках Господа! Теперь ты станешь христианкой!
— Все малыши станут христианами! — провозгласил епископ Леофстан, алчно поглядывая на плачущих детей.
— Скорее рабами на рынках Франкии, — пробормотал Финан.
Я спрыгнул с седла, расстегнул перевязь и отдал Вздох Змея Годрику.
— Почисти его и смажь. — наказал я. — Потом разыщи отца Глэдвайна и приведи его ко мне.
— Тебе нужен священник? — недоверчиво покосился на меня Годрик.
— Мне нужен отец Глэдвайн. Приведи его.
С тем я отправился завтракать.
Отец Глэдвайн был одним из священников Этельфлед. Молодой человек с высоким бледным лбом и неизменно хмурый. Глэдвайн, воспитанник одной из школ короля Альфреда в Уэссексе, считался образованным и служил у Этельфлед писарем. Он писал её письма, размножал её законы, составлял хартии на земли, но его репутация превосходила эти заурядные обязанности. Он был поэтом, прославившимся за свои гимны. Гимны эти распевали как монахи в церкви, так и арфисты в залах. Мне пришлось выслушать несколько из них, в основном во дворце Этельфлед.
Я ждал, что они окажутся скучными, но отцу Глэдвайну нравилось передавать в своих песнях истории, и несмотря на неприязнь, мне они понравились. В одном из лучших его творений пелось о женщине-кузнеце, выковавшей гвозди, которыми распяли пригвожденного бога.
Там пелось о трех гвоздях и трех проклятиях. Первое из них привело к тому, что её ребенка съел волк. От второго муж утонул в галилейской выгребной яме. Третье же поразило женщину трясучей хворью, отчего её мозги превратились в кашу. Все это служило доказательством силы христианского бога.
То была хорошая история, поэтому я и призвал Глэдвайна. Когда монах вошел во двор, где Годрик окунал мою кольчугу в бочонок, то имел такой вид, словно у него самого мозги превратились в кашу. Вода в бочонке окрасилась в розовый.
— Это кровь, — пояснил я задергавшемуся Глэдвайну.
— Да, господин, — произнес он, запинаясь.
— Кровь язычника.
— Хвала Господу, — начал он, но вспомнил, что я тоже язычник, — что ты жив, господин, — поспешно и находчиво добавил он.
Я стянул с себя кожаную безрукавку, что носил под кольчугой. Она воняла. Во дворе толпились просители, как и обычно. Люди приходили в поисках справедливости, за милостью или просто чтобы напомнить о своем существовании. Теперь они ожидали, спрятавшись под крытым проходом на краю двора. По-прежнему шел дождь, хотя буря уже растеряла свою злобу. Среди просителей я увидел Гербрухта, здоровяка-фриза. Перед ним на коленях стоял пленник. Я не узнал его, но решил, что это один из людей Этельфлед, пойманный на воровстве. Гербрухт заметил мой взгляд и заговорил.
— Позже, — сказал я ему и снова повернулся к бледному священнику. — Ты сочинишь песню, Глэдвайн.
— Да, господин.
— Песнь об Эдс-Байриге.
— Конечно, господин.
— Это песня поведает о том, как Рагналл, Король Моря, Рагналл Жестокий, явился в Честер и был там побежден.
— Побежден, господин, — повторил Глэдвайн. Он моргнул, когда ему в глаз попала капля дождя.
— Ты расскажешь, скольких его воинов убили, скольких женщин захватили, скольких детей взяли в рабство.
— В рабство, господин, — кивнул он.
— И сколько мерсийских воинов пошли с мечом на врага и заставили его ползать в грязи.
— В грязи, господин.
— Это будет ликующая песнь, Глэдвайн!
— Конечно, господин, — ответил он нахмурившись, и встревоженно оглядел двор. — Но разве у тебя нет собственных поэтов, господин? Своих арфистов?
— А что мои поэты споют про Эдс-Байриг?
Он всплеснул покрытыми чернильными пятнами руками, гадая, какого ответа я жду:
— Конечно же, расскажут о твоей победе, господин.
— А я этого не желаю! — прервал его я. — Это будет песнь о победе леди Этельфлед, ясно тебе? Пусть меня там не будет! Расскажи о том, как леди Этельфлед повела воинов Мерсии, чтобы уничтожить язычников, скажи что её вел твой бог, вдохновлял её и подарил победу.
— Мой Бог? — потрясенно переспросил он.
— Мне нужна христианская поэма, придурок.
— Тебе нужна... — начал было придурок, но проглотил остаток вопроса. — Победа леди Этельфлед, да, господин.
— И принца Этельстана, — добавил я, — его тоже не забудь.
Этельстан был с моим сыном и хорошо себя проявил.
— Да, господин, и о принце Этельстане.
— Он убил множество врагов! Скажи об этом! Как Этельстан истреблял язычников. Это песнь про Этельфлед и Этельстана, мое имя упоминать не следует. Можешь сказать, что я остался в Честере из-за больного пальца на ноге.
— Из-за пальца на ноге, господин, — повторил Глэдвайн, нахмурившись. — Желаешь приписать эту победу воле Всевышнего?
— И Этельфлед, — настаивал я.
— И ведь сейчас пасхальная неделя, — пробормотал Глэдвайн себе под нос.
— Праздник Эостры, — поправил я.
— Я могу назвать победу пасхальной, господин! — радостно провозгласил он.
— Как пожелаешь, — огрызнулся я, — но я хочу, чтобы песню распевали в каждом доме. Хочу, чтобы ее пели в Уэссексе, услышали в Восточной Англии, рассказывали в Уэльсе и напевали во Франкии. Сочини хорошую песню, священник, пусть она будет кровавой и ликующей!
— Разумеется, господин!
— Песнь о поражении Рагналла, — заявил я, хотя, конечно, Рагналла не победили, пока еще нет. У него осталось больше половины армии, и эта половина, вероятно, больше всей нашей, но ему показали, что он уязвим. Он явился из-за моря и захватил почти всю Нортумбрию, быстро и смело, и пойдет молва об этих подвигах, пока люди не поверят, что Рагналл — прирожденный завоеватель, и потому настало время рассказать людям, что Рагналла можно побить, и что он будет побит. И лучше сказать, что к гибели его приведет Этельфлед, потому что многие не позволят распевать в своих домах песни об Утреде. Я язычник, а они христиане. Они услышат песню Глэдвайна, что припишет победу пригвожденному богу и рассеет страх перед Рагналлом. К тому же еще остались глупцы, что считают, будто женщина не может править, так пусть же глупцы услышат песнь о триумфе женщины.
Я дал Глэдвайну золота. Как большинство поэтов, он заявлял, что придумал большую часть своих песен, потому что не мог иначе.
— Меня никогда не просили слагать песни, господин, — сказал он мне как-то, — слова просто приходят сами. Приходят от самого Духа святого! Он мой вдохновитель!  Может, это и правда, хотя я заметил, что святой дух вдохновляет гораздо сильнее, когда чует запах серебра или золота.
— Сочини хорошую песню, — велел я и отпустил его.
Когда Глэдвайн улизнул к воротам, просители хлынули вперед, их сдержали мои копейщики. Я кивнул Гербрухту:
— Ты следующий.
Тот толкнул ко мне пленника.
— Норвежец, господин, — сказал Гербрухт, — из рагналловского сброда.
— Тогда почему у него на месте обе руки? — спросил я. Вместе с женщинами и детьми мы захватили несколько мужчин, и я приказал отрубить им руку, в которой они держат меч, а потом отпустить. — Его следует отправить обратно в Эдс-Байриг, — сказал я, — с кровавой культяпкой вместо запястья.
Я взял у служанки кружку эля и залпом выпил. Оглянувшись, я заметил, что пленник плачет. Он был хорош собой, двадцати с небольшим лет, с покрытым шрамами сражений лицом и изображенными на щеках топорами. Я привык к плачу мальчишек, а этот выглядел закаленным в битвах, но рыдал. Это меня удивило. Большинство мужчин относятся к увечьям стойко или с вызовом, а этот рыдал как дитя.
— Погоди, — сказал я Гербрухту, который уже вытащил нож.
— Я и не собирался резать его прямо здесь, — возразил Гербрухт. — Только не здесь. Леди Эдит не понравится кровь по всему двору. Помнишь ту свинью, что мы прирезали на Йолль? Леди Эдит так расстроилась! — он пнул рыдающего пленника. — Этого мы захватили не в стычке на заре, господин, он только что прибыл.
— Только что прибыл?
— Проскакал через наши ворота, господин. За ним по пятам гнались какие-то ублюдки, но он прибыл первым.
— Тогда не калечь его и не убивай, — сказал я. — Пока не надо, — я поднял подбородок пленника носком сапога. — Назови свое имя.
— Видарр, господин, — ответил он, пытаясь сдержать рыдания.
— Норвежец? Датчанин?
— Норвежец, господин.
— Зачем ты здесь, Видарр?
Он глубоко вздохнул. Гербрухт явно решил, что пленник не ответит, и врезал ему по голове.
— Моя жена! — поспешно произнес Видарр.
— Твоя жена.
— Моя жена! — повторил он, и его лицо исказилось от горя. — Моя жена, господин.
Похоже, больше он не в состоянии был ничего произнести
— Оставь его, — велел я Гербрухту — тот уже собрался снова ударить пленника. — Расскажи о своей жене, — приказал я Видарру.
— Она твоя пленница, господин.
— Да?
Его голос был едва ли громче шепота.
— Она моя жена, господин.
— И ты ее любишь? — резко спросил я.
— Да, господин.
— Господь небесный, — усмехнулся Гербрухт. — Он ее любит! Наверное, она...
— Помолчи, — рявкнул я и посмотрел на Видарра. — Кому ты присягнул?
— Ярлу Рагналлу, господин.
— Так чего же ты ждешь от меня? Что я верну тебе жену и отпущу восвояси?
Он покачал головой.
— Нет, господин.
— Человеку, что нарушает клятвы, нельзя доверять.
— Я принес клятву и Аскатле, господин.
— Аскатле? Это твоя жена?
— Да, господин.
— И эта клятва значит больше, чем клятва ярлу Рагналлу?
Он знал ответ, но не хотел произносить его вслух, а вместо этого поднял голову и посмотрел на меня.
— Я люблю ее, господин, — взмолился он. Звучало жалко, и Видарр это знал, но на унижение его толкнула любовь. Женщины способны на такое. Они обладают властью. Мы можем лишь сказать, что клятвы господину движут нашей жизнью, эти клятвы связывают нас и главенствуют над всеми другими клятвами, но мало кто из мужчин не готов позабыть все клятвы этого мира ради женщины. Я тоже нарушал клятвы. Тут нечем гордиться, но почти всегда я нарушал клятвы из-за женщины.
— Назови хоть одну причину, чтобы я не прирезал тебя в канаве, — сказал я Видарру. Он промолчал. — Или отошлю тебя обратно к ярлу Рагналлу, — добавил я. Мы не смеем признать, что женщины обладают такой властью, потому я был с ним так суров.
Он просто покачал головой, не зная, что ответить. Гербрухт радостно покосился на него, но тут Видарр сделал последнюю отчаянную попытку:
— Я знаю, почему твой сын пришел к Рагналлу.
— Мой сын?
— Священник, господин, — он взглянул на меня с написанным на лице отчаянием. Я ничего не ответил, и он принял молчание за гнев. — Священник, которого оскопила колдунья, господин, — тихо прибавил он.
— Я знаю, что она с ним сделала, — сказал я.
Его лицо вытянулось.
— Пощади, господин, — он почти уже шептал, — и я буду тебе служить.
Он меня заинтересовал. Я поднял его лицо правой рукой.
— И почему мой сын отправился к Рагналлу? — спросил я.
— Он посланник мира, господин.
— Посланник? — удивился я. В этом было мало смысла. — От кого?
— Из Ирландии, господин! — заявил он таким тоном, словно я уже обо всем знаю. — От твоей дочери.
На мгновение я потерял дар речи от удивления. Просто вытаращился на него. На его лицо падали капли дождя, но он не замечал непогоду.
— От Стиорры? — наконец спросил я. — С какой стати ей отправлять посланника мира?
— Потому что они воюют, господин!
— Они?
— Рагналл со своим братом!
Я опять уставился на него. Видарр уже открыл рот, чтобы добавить что-то еще, но я заставил его замолчать, покачав головой. Так значит, Сигтрюгр — враг Рагнала? Зять — мой союзник?
Я крикнул Годрику:
— Принеси Вздох Змея! Живее!
Слуга протянул меч. Я заглянул Видарру в глаза, поднял клинок, заметив, как норвежец вздрогнул, и с силой опустил оружие, так что острие воткнулось в мягкую почву между камнями мощения. Я сжал руками рукоять.
— Поклянись мне в верности, — приказал я.
Он положил свои ладони поверх моих и поклялся быть моим человеком, сохранять мне верность, служить мне и умереть за меня.
— Найди ему меч, — велел я Гербрухту, — кольчугу, щит и жену.
А я отправился на поиски своего сына. Старшего.
Wyrd bið ful āræd.

Глава восьмая

Позже в тот день Финан повел двести пятьдесят всадников на юг от Эдс-Байрига, где обнаружил два отряда фуражиров Рагналла. Первый перебили, а второй обратили в беспорядочное бегство. Захватили и одиннадцатилетнего мальчишку, оказавшегося сыном нортумбрийского ярла.
— Он заплатит выкуп за мальчонку, — сказал Финан.  Также он пригнал шестнадцать лошадей и привез с десяток кольчуг вместе с оружием, шлемами и щитами. Я отправил с Финаном Видарра, чтобы испытать верность новичка.
— Поубивал он всласть, — поведал мне Финан, — ловок в обращении с мечом. Уступив любопытству, я пригласил Видарра с женой домой, чтобы воочию узреть, что за женщина сподвигла мужчину на предательство и слезы. Она оказалась низеньким и пухлым созданием с глазами-бусинками и сварливым языком.
— Нам дадут земли? — спросила она меня, а когда муж попытался её унять, напустилась на него как дьяволица.
— Не смей меня затыкать, Видарр Лейфсон! Ярл Рагналл обещал нам земли! Не для того я пересекла море, чтобы сдохнуть в саксонской канаве! Да, я бы у нее точно наплакался, но на предательство никогда бы не пошел. Видарр же взирал на нее так, словно та была королевой Асгарда.
Усталые всадники Финана по возвращении торжествовали. Они понимали, что разбили орду Рагналла, что выкуп или продажа захваченного оружия наполнят их карманы золотом. Люди стремились в набег, и тем вечером Ситрик повел очередную сотню, чтобы прочесать ту же местность. Я хотел постоянно заставлять Рагналла сражаться, дать понять, что ему не будет спокойной жизни, пока он рядом с Честером. После праздника Эостры мы жестоко его разбили, и я хотел, чтобы так шло и дальше.
Я также хотел поговорить с сыном, но он по-прежнему не мог разговаривать. Он лежал под грудой одеял и шкур, потел и трясся.
— Лихорадка должна выветриться, — пояснила Имма, суровая женщина, ей единственной из послушниц дозволялось общаться с мужчинами. — Ему нужны молитвы и нужно потеть, — добавила она, — обильно потеть!
Когда я прибыл в дом епископа, хромой привратник ударил по железке, возвестив, что посетитель — мужчина. Послушницы в капюшонах поспешили укрыться, и тут же откуда-то появилась сестра Имма.
— Хвала Господу, кровотечение остановилось, — приветствовала она меня, перекрестившись. — Благодаря ткани, которой Святая Вербурга обматывала грудь.
— Благодаря чему?
— Нам одолжила ее леди Этельфлед, — сказала она. — Это священная реликвия. Мне выпала честь прикоснуться к ней, — вздрогнула сестра.
— Ткань, которой обматывала грудь?
— Благословенная Святая Вербурга обматывала грудь куском ткани, — сурово пояснила сестра Имма. — Обматывала плотно, дабы не искушать мужчин. А под нее подкладывала шипы, дабы не забывать о страданиях Господа нашего.
— Она вонзала в титьки колючки? — изумился я.
— Это способ восславить нашего Христа! — ответила сестра Имма.
Мне никогда не понять христиан. Я видел, как люди хлещут свои спины до кости, видел, как пилигримы хромают на кровоточащих, сбитых ногах, чтобы поклониться зубу кита, слопавшего Иону, видел, как мужчина пробил себе ноги гвоздями. Неужели их богу угодна такая чепуха? Зачем отдавать предпочтению богу, который требует истязать себя, перед Эострой, что требует лишь одного — отвести девушку в лес и зачать с ней ребенка?
— Прошлой ночью о твоем сыне молился сам епископ, — продолжила Имма, погладив лоб моего сына с удивившей меня нежностью. — Он принес язык Святого Седда и приложил к его ране. И конечно, за ним ухаживает сестра Гомерь. Если кто и способен на чудо Господне, то это сестра Гомерь.
— Жена епископа, — уточнил я.
— Святая во плоти, — трепетно добавила сестра Имма.
Мой сын нуждался в святой во плоти, на худой конец в чуде. Он больше не держался за рану, но по-прежнему не мог говорить. Я громко позвал его, и похоже, он расслышал, хотя я не был уверен. Я даже не был уверен, что он не спит.
— Безмозглый ты болван, — мягко пожурил его я, — что ты потерял в Ирландии? Но сын, конечно, не ответил.
— Не сомневайся, он там вершил богоугодное дело, — уверенно заявила сестра Имма. — Он теперь мученик за веру. Ему выпала честь пострадать за Христа!
Да, мой сын страдал, но оказалось, что сестра Гомерь и впрямь творит чудеса, поскольку на следующее утро епископ уведомил меня, что сын поправляется. Я направился к нему домой, подождал, пока со двора выйдут женщины, и вошел в небольшую комнату, где лежал Утред. Хотя он больше не был Утредом. Он звал себя отцом Освальдом, и я нашел его привставшим на постели и с румянцем на щеках. Сын посмотрел на меня, я на него.
— Безмозглый ты болван, — сказал я.
— Здравствуй, отец, — едва слышно ответил он.
Похоже, он лишь недавно поел, поскольку на меховом покрывале лежала пустая миска с деревянной ложкой. В руке сын сжимал распятие.
— Ты едва не умер, безмозглый болван, — напустился я.
— Разве тебе не все равно?
Я промолчал, остановившись в дверном проеме, и выглянул во двор.
— Эти проклятые монашки с тобой говорили?
— Шепотом, — ответил он.
— Шепотом?
— Как можно тише. Молчание — их дар Господу.
— Безмолвная женщина. Весьма неплохо, на мой взгляд.
— Они лишь следуют Писанию.
— Писанию?
— Послание к Тимофею, — чопорно пояснил сын. — Святой Павел учит, что женщина должна «быть в безмолвии».
— Как пить дать взял он себе в жены сварливую тварь, нещадно его пилившую, — хмыкнул я, вспомнив о сварливой жене Видарра, — но с чего бог требует молчания?
— Поскольку слух его отягощают молитвы. Тысячи молитв. Молитвы хворых, сирых, умирающих, терпящих нужду, нищих и убогих. Молчание — дар для этих душ, позволяющий их мольбам дойти до Бога.
Я наблюдал за воробьями, ссорящимися на траве во дворе.
— Думаешь, бог внемлет молитвам?
— Я ведь жив, — просто ответил он.
— Как и я, но ведь немало христиан желало мне смерти?
— Это так.
Голос его показался мне веселым, но когда я обернулся, то заметил, что на его лице застыла маска боли.
Я смотрел на него, не находя слов.
— Больно, должно быть, — наконец выдавил я.
— Больно, — согласился сын.
— Как вышло, что тебя схватил Рагналл? Что за глупость ты совершил!
— Я пришел к нему с предложением, — устало пояснил сын, — как посланник. Это не было безрассудством, он согласился меня принять.
— Ты был в Ирландии?
— Нет, не при встрече с ним. Но я прибыл оттуда.
— От Стиорры?
— Да.
Пришла карлица с чашей воды или эля и тихонько хмыкнула, чтобы привлечь мое внимание. Она хотела, чтобы я посторонился.
— Кыш, — рявкнул я на нее и посмотрел на сына. — Эта сука Брида тебе и член отрезала?
Он замялся, но потом кивнул.
— Да.
— Хотя какая разница. Ты ведь проклятый священник. Можешь отливать на корточках, как баба.
Я был в ярости. Может, я и отрекся от Утреда, лишил его наследства и пренебрегал им, но он по-прежнему оставался моим сыном. Нанесенное ему оскорбление — оскорбление для всего рода. Я хмуро разглядывал Утреда. Он коротко подрезал волосы. Он всегда был миловидным мальчиком, с тонким лицом и скорым на улыбку, хотя, пожалуй, улыбки своей лишился вместе с членом. Он выглядел красивей моего второго сына, решил я, который, если верить другим, пошел в отца — с грубыми чертами лица и весь в шрамах.
Сын посмотрел мне в глаза.
— Я по-прежнему чту тебя как отца, — промолвил он спустя мгновение.
— Чти меня как человека, кто за тебя отомстит, и расскажи мне, что там со Стиоррой?
Сын вздохнул и шевельнулся под одеялом, поморщившись от боли.
— Их с мужем осадили.
— Кто?
— Уи Нейллы, — нахмурился он. — Это клан, племя и королевство в Ирландии.  Он замялся, очевидно, желая пуститься в объяснения, но потом пожал плечами, показывая, что те выйдут утомительными.
— В Ирландии дела обстоят иначе.
— Они союзники Рагналла?
— Да, но они не доверяют друг другу.
— А кто станет доверять Рагналлу? — спросил я.
— Он берет заложников. Так он добивается верности людей.
Я нашел его объяснения чересчур путанными.
— Ты хочешь сказать, что Уи Нейллы дали ему заложников?
Сын кивнул.
— Рагналл передал им свои земли в Ирландии, но в качестве уплаты взял одну корабельную команду на год службы.
— Так они наемники! — удивленно воскликнул я.
— Наемники, — подтвердил сын, — и их служба — часть земельной сделки. Второе условие — смерть Сигтрюгра. Что если Уи Нейллы его не выполнят?
— Если не выполнят, то во власти Рагналла люди Уи Нейллов. Думаешь, он убьет их в отместку? — спросил я.
— А сам как думаешь? Коналл с его людьми — наемники, но одновременно и заложники.
Вот теперь, наконец, все прояснилось. Ни Финан, ни я не могли понять, почему ирландские воины служат Рагналлу. Ни один из пленников не смог дать нам объяснения. Они были наемными воинами и гарантией смерти Сигтрюгра.
— Что стало причиной ссоры Рагналла с братом? — спросил я.
— Сигтрюгр отказался присоединиться к армии брата.
— Почему?
— Они недолюбливают друг друга. Когда умер отец, он поделил земли между ними. Рагналл этому воспротивился. Он считал, что все принадлежит ему.  Сын прервался, невесело рассмеявшись.
— И главное, Рагналл добивается Стиорры.
Я уставился на него.
— Что?
— Рагналл домогается Стиорры, — повторил он.
Я молча смотрел на него.
— Она стала красавицей, — пояснил сын.
— Сам знаю! Она еще и язычница.
Он печально кивнул.
— Говорит, что язычница, но думается мне, она — как ты, отец. Говорит это, чтобы досадить людям.
— Я язычник! — гневно возразил я. — Как и Стиорра!
— Я молюсь за нее, — ответил он.
— Как и я.
— Так что Рагналл ее добивается, — продолжил он. — У него уже четыре жены, но теперь ему захотелось и Стиорру.
— А Уи Нейллы должны взять ее в плен?
— Верно, должны, — согласился он, — и еще убить Сигтрюгра. В обмен на земли.
Я прошел к двери и выглянул во двор. Бледное солнце бросало тени от остатков мозаичного бассейна с каменной стеной, в котором давно пересохла вода. На стене были вырезаны бегущие нимфы и козлоногие мужчины. Извечная погоня.
— Финан сказал, что Уи Нейллы — самый могущественный клан в Ирландии,— произнес я, стоя в дверях, — а ты хочешь сказать, что они преследуют Стиорру?
— Преследовали, — ответил сын.
— Преследовали? — спросил я, но сын лишь опять вздохнул, явно не желая продолжать разговор.  Я обернулся и посмотрел на него.
— Преследовали? — резко повторил я.
— Они ее боятся, — он и в самом деле говорил через силу, не поднимая на меня глаз.
— С чего могущественному клану бояться Стиорры? — спросил я.
Сын вздохнул.
— Они считают её колдуньей.
Я засмеялся. Моя дочь — колдунья! Я гордился ею.
— Значит, Сигтрюгр со Стиоррой в осаде, — сказал я, — но Уи Нейллы не нападают, поскольку считают, что за Стиоррой стоят боги?
— Скорее дьявол, — ответил он.
— Считаешь, она верховодит дьяволом? — резко спросил я.
Сын покачал головой.
— Ирландцы крайне суеверны, — с жаром вымолвил он. — Одному лишь Господу известно, сколько суеверий в Британии! Слишком многие отказываются отречься от старой веры...
— Ну и славно, — ответил я.
— Но в Ирландии дела обстоит хуже! Даже ирландские священники посещают старые святыни. И да, они боятся Стиорры и её языческих богов.
— А как ты встрял в эту историю? Я думал, что ты в безопасности, в Уэссексе.
— Аббат из Ирландии отправил мне весточку. Ирландские монастыри отличаются от наших. Они больше, обладают большей властью. В каком-то смысле аббаты там — как малые короли. Аббат хотел, чтобы Уи Нейллы ушли с его земель, поскольку они забивали его скот и ели его зерно. И я отправился туда по его просьбе...
— А что, по их мнению, ты мог сделать? — нетерпеливо прервал его я.
— Они искали миротворца.
Я фыркнул.
— И ты что? Приполз к Рагналлу, просил его образумиться и оставить твою сестру в покое?
— Я отвез Рагналлу предложение, — ответил он.
— Предложение?
— Сигтрюгр предложил два шлема золота, если Рагналл велит Уи Нейллам снять осаду.
— А Рагналл отрезал тебе яйца.
— Он отклонил предложение. Посмеялся над ним. Он собирался отослать меня назад в Ирландию с ответом, но тут появилась Брида из Дунхолма.
— Сука, — мстительно выпалил я и выглянул во двор. Послушницы, должно быть, решили, что мое присутствие не подпадает под рамки запрета, поскольку некоторые проносили через двор тряпки и еду.
— Брида, — сказал я, — была моей первой любовью, но она меня ненавидит.
— Любовь оборачивается ненавистью, — заметил он.
— Неужели? — спросил я и посмотрел ему в глаза. — Она оскопила тебя, потому что ты мой сын.
— И потому что я христианин. Она ненавидит христиан.
— Значит, не так уж она плоха, — съязвил я, но тут же пожалел об этом. — Она ненавидит христиан, потому что они осквернили нашу землю! — пояснил я. — Эти земли принадлежали Тору и Одину. В каждом ручье, каждой реке, каждом поле жили свои духи и нимфы, теперь же там чужой бог.
— Бог един, — тихо произнес сын.
— Я убью её.
— Отец...
— Только не заводи эту христианскую чепуху про прощение, — отрезал я. — Я не подставлю вторую щеку! Сука тебя оскопила, я выхолощу её. Вырежу её чертово чрево и скормлю псам. Где Сигтрюгр?
— Сигтрюгр? — переспросил сын, пытаясь оправиться от моей вспышки гнева.
— Да, Сигтрюгр и Стиорра! Где они?
— По другую сторону Ирландского моря, — устало произнес он. — В большом заливе, что зовется Лох-Куан. На восточной стороне залива на холме стоит крепость, почти как остров.
— Лох-Куан, — повторил я незнакомое название.
— Любой кормчий, кто знает Ирландию, сможет отвезти тебя в Лох-Куан.
— Сколько человек у Сигтрюгра?
— Было сто сорок, когда я отплывал.
— А их жены?
— Жены с детьми тоже там.
Я заворчал и перевел взгляд на двор, где две епископских горбуньи расстелили на земле две льняные простыни на просушку. Стоило им уйти, как откуда-то забрела собачонка и пометила одну простыню.
— Над чем ты смеешься? — спросил сын.
— Просто так, — ответил я. — Значит, в крепости около пяти сотен человек?
— Пожалуй, что так, да, вот... — он замялся.
— Что?
— Вот только если им хватит еды.
— Так Уи Нейллы не нападают, а берут их измором?
Сын кивнул.
— Сигтрюгру на время хватит провизии, к тому же есть еще рыба, и источник на мысу. Я не воин...
— Какая жалость, — прервал его я.
— Но крепость Сигтрюгра легко оборонять. Дорога с суши узка и скалиста. Двадцать человек с легкостью могут её удержать. Орвар Фрейрсон напал с кораблей, но лишь потерял людей на берегу.
— Орвар Фрейрсон? — спросил я.
— Один из кормчих Рагналла. У него четыре корабля в заливе.
— А у Сигтрюгра ни одного?
— Ни одного.
— Значит, он обречен. У него провизия кончится.
— Да.
— А мою внучку убьют.
— Нет, если Господь решит иначе.
— Я бы не доверил твоему богу даже спасение червя, — я посмотрел ему в глаза. — Что теперь станет с тобой?
— Епископ Леофстан предложил мне стать его священником, если на то будет воля Божья.
— Иными словами, если ты выживешь?
— Да.
— Так значит, ты остаешься в Честере?
Сын кивнул.
— Думаю, что да, — он замялся. — А ты командуешь городским гарнизоном, и думаю, не захочешь, чтобы я остался тут.
— Чего я действительно хочу, — сказал я, — и всегда хотел, так это Беббанбурга.
Сын кивнул.
— Значит, ты здесь не останешься? — с надеждой спросил он. — Ты ведь не останешься в Честере?
— Конечно нет, болван, — ответил я, — я поплыву в Ирландию.
— Ты не поплывешь в Ирландию, — сказала Этельфлед. Или скорее приказала.
Полдень уже миновал. Солнце вновь исчезло, скрывшись за пеленой низких и зловещих облаков, предвещающих ливень еще до наступления ночи. В такой день следовало оставаться дома, но мы находились к западу от Эдс-Байрига и к югу от римской дороги, по которой я привел из Честера триста человек. Половину составили мою люди, остальную — воины Этельфлед. Неподалеку от подступов к Эдс-Байригу мы свернули к югу, надеясь отыскать фуражиров, но никого не нашли.
— Ты меня слышишь? — спросила Этельфлед.
— Я не глухой.
— Кроме тех случаев, когда им прикидываешься, — съязвила она. Она сидела верхом на Гасте, своей белой кобыле, облаченная в боевые доспехи. Я не желал, чтобы она шла с нами, доказывая ей, что местность вокруг Честера слишком опасна для кого-либо кроме воинов, но как всегда, она пренебрегла советом.
— Я правительница Мерсии, — пафосно возразила она, — и разъезжаю по своей стране, когда пожелаю.
— Ну хоть похоронят тебя на родной земле.
Однако ничего подобного не предвиделось. Если Рагналл и выслал фуражиров, то они, должно быть, шли прямиком на восток, поскольку к югу от холма они отсутствовали. Мы проехали заросшие пастбища, пересекли ручей и остановили коней посреди пней вырубленного леса. Наверное, лет десять прошло с тех пор, как здесь в последний раз побывал лесник, потому что дубы вновь разрастались. Я спорил, стоит ли повернуть назад, как вдруг окрик Берга возвестил о возвращении одного из наших лазутчиков с севера. Я выслал с десяток всадников, чтобы разведать римскую дорогу. Но день прошел так тихо, что я не ждал никаких известий.
Я ошибался.
— Они уходят, господин!
Разведчиком оказался мерсиец Гримдаль, он и сообщил эту весть, прискакав к нам на взмыленном коне. Он ухмылялся.
— Они уходят! — повторил он.
— Уходят? — спросила Этельфлед.
— Все до единого, госпожа.
Гримдаль осадил коня и махнул на восток.
— Идут, растянувшись по дороге!
Этельфлед пришпорила лошадь.
— Стой! — крикнул я, поскакав впереди нее. — Финан, двадцать пять человек! Немедленно!
Отобрав всадников на быстрых скакунах, я повел их по пастбищам с пышной весенней травой. Земли эти годами пустовали из-за близкого соседства норманнов. Любого осевшего здесь человека ждали лишь набеги и смерть. Земля здесь плодородная, но теперь по ней расползлись сорняки и молодые орешники. По заросшей коровьей тропинке мы следовали на восток, продираясь сквозь густую чащобу и заросли ежевики, пока не выехали на вересковую пустошь. Впереди простиралась очередная полоса леса, и Гримдаль, скачущий рядом со мной, кивнул на деревья.
— Дорога неподалеку от тех сосен, господин.
— Мы должны напасть! — воскликнула Этельфлед. Она ехала следом, пришпоривая Гасту, чтобы нас нагнать.
— Тебе не следует здесь находиться, — отрезал я.
— Как же тебе нравится бросать слова на ветер, — парировала она.
Я не обратил на нее внимания. Тинтриг влетел в рощу. Подлесок тут рос невысокий, и спрятаться было негде, поэтому я продвигался осторожно, пустив жеребца шагом, пока не заметил римскую дорогу. И там шли они. Длинная вереница мужчин, лошадей, женщин и детей, идущих на восток.
— Мы должны напасть, — повторила Этельфлед.
Я покачал головой.
— Они делают то, что мы хотим. Уходят. С чего их беспокоить?
— Потому что им не следует здесь находиться, — мстительно ответила она.
Следует вновь потолковать с отцом Глэдвайном, подумал я. Его песнь о победе Этельфлед может сейчас закончиться строками о враге, улепетывающем, как поджавшая хвост собака. Я смотрел, как армия Рагналла отступает на восток, и понимал, что это победа. В Мерсию вторглась самая большая армия норманнов со времен короля Альфреда, бравировала силой перед стенами Честера, а теперь бежит прочь.
Нигде не реяли знамена, никакой воинственности, они просто прощались со своими мечтами о завоевании Честера. И Рагналл, подумалось мне, теперь вляпался в неприятности. Его армия теперь может рассеяться. Датчане и норвежцы были ужасными врагами, грозными в бою, свирепыми воинами, но оставались при этом любителями легкой наживы. Пока дела шли хорошо, пока к ним в руки текли рабы, золото, скот, они следовали за своим предводителем. Но стоило тому поскользнуться, как они разбегались. Рагналлу теперь предстоит борьба, подумалось мне. Да, он захватил Эофервик, но как долго сумеет его удержать? Он нуждался в громкой победе, на деле же его разгромили.
— Я хочу убить еще, — промолвила Этельфлед.
Признаюсь, я поддался соблазну. Люди Рагналла растянулись по дороге. Не составляло труда врезаться в их ряды и изрубить паникующих беглецов. Но они оставались на мерсийской земле, и Рагналл должен был отдать приказ выступить в кольчугах, со щитами и оружием наготове. Напади мы на них, они выстроились бы в стену из щитов, подоспели бы подкрепления из арьергарда и авангарда длинной колонны.
— Я хочу, чтобы они убрались, — сказала Этельфлед, — но также желаю их смерти!
— Мы не станем на них нападать, — ответил я и, заметив вспыхнувшее на ее лице негодование, поднял руку, чтобы успокоить. — Мы позволим им напасть на нас.
— Напасть на нас?
— Жди, — сказал я.
Я подметил, что лишь тридцать или сорок воинов Рагналла ехали верхом по бокам колонны. Они как пастухи стерегли отступающих. Почти столько же воинов вели своих лошадей в поводу. В армии лошади ценились на вес золота. Они позволяли армии быстро передвигаться, стоили целого состояния. Воин ценился по своему богатству, доспехам, оружию, женщинам и лошадям. Рагналлу же, насколько я знал, недоставало лошадей, и любая потеря больно по нему ударит.
— Гримдаль, — обернулся я, — скачи к Ситрику и вели ему привести всех к дальнему лесу, — я махнул в сторону противоположного края вересковой пустоши. — Пусть берет всех до единого! И пусть не высовывается!
— Да, господин.
— Остальные! — возвысил я голос. — Мы на них не нападаем! Только оскорбляем! Смейтесь и издевайтесь над ними! Высмеивайте! Дразните! — тут я понизил голос. — Ты можешь пойти, госпожа, но слишком уж не приближайся к дороге.
Позволив Этельфлед приблизиться к унижаемому врагу, я, конечно, рисковал, но и рассчитывал, что ее присутствие приведет некоторых норманнов в ярость. Остальные же узрят в этом возможность пленить Этельфлед и таким образом обернуть свой разгром неожиданной победой. Правительница Мерсии стала моей наживкой.
— Ты меня слышишь? — спросил я. — Я хочу, чтобы ты показалась, но будь готова отступить по моей команде.
— Отступить? — это слово ей не пришлось по вкусу.
— Может, желаешь распоряжаться вместо меня?
Этельфлед улыбнулась.
— Я буду послушной, лорд Утред, — насмешливо ответила она.  Она наслаждалась собой.
Я дождался, пока воины Ситрика оказались в дальнем лесу, и вывел горсть своих людей и женщину на открытую местность рядом с дорогой. Враг, конечно, нас заметил, но поначалу принял за дозор, держащийся подальше от неприятностей. Постепенно мы все ближе подходили к дороге, не отставая от побитого войска Рагналла. Когда мы приблизились настолько, что они могли нас расслышать, мы принялись выкрикивать оскорбления. Издевались над неприятелем, обзывали перепуганными мальчишками.
— Вас побила женщина! — указал я на Этельфлед. — Женщина!
Мои люди тотчас подхватили.
— Женщиной разбиты! Женщиной разбиты!
Враги же угрюмо пялились на нас. Один-два прокричали оскорбления, но как-то вяло. Тогда мы подошли ближе, не переставая над ними смеяться. От колонны, обнажив меч, отделился всадник, но тут же повернул назад, когда осознал, что никто за ним не последовал. Однако я заметил, что воины, ведущие коней в поводу, вскакивают в седла. Из авангарда возвращались всадники, к ним же на подмогу мчались конники из арьергарда.
— Берг! — позвал я юного норвежца.
— Господин?
— Держись рядом с леди Этельфлед и проследи, чтобы она благополучно удалилась.
Этельфлед пренебрежительно фыркнула, но не стала спорить. Мои люди по-прежнему улюлюкали, но я сошел с дороги и повернул своих воинов назад, поскакав туда, где прятались люди Ситрика. К разбитой армии мы подобрались на сорок шагов, но при виде собирающихся вражеских всадников я увеличил отрыв. Их, на мой взгляд, собралось с сотню, чего бы с лихвой хватило, чтобы перебить наших двадцать пять всадников. К тому же норманны разозлились. Мы поглумились над ними, они ведь тайком улепетывали от поражения, но наша смерть немного их утешит.
— Они идут, — предупредил Финан.
— Пора! — крикнул я Этельфлед и повернулся в седле. — Отходим! — крикнул я своим воинам и пнул пятками бока Тинтрига. Гасту же хлопнул по крупу, чтобы та снялась с места.
Теперь настал черед воинов Рагналла улюлюкать. Они заметили, как мы удираем, и бросились вслед. Влетев в сосновый бор, я заметил впереди белую кобылу Этельфлед и держащегося за ней Берга. Вонзив шпоры, я пустил Тинтрига галопом, чтобы нагнать Этельфлед. Выскочил на вересковую пустошь за соснами и повел отступающих всадников прямиком на запад между двумя полосками леса. Своих преследователей мы опережали на шестьдесят-семьдесят шагов, те же, гикая и крича, гнали своих скакунов во весь опор. Мельком оглянувшись, я заметил блеск стали, когда луч солнца отразился от копий и мечей, и вслед за тем из южного леса появился Ситрик. Засада получилась идеальная.
Мы развернулись, дерн и комья земли полетели из-под копыт лошадей. Враги слишком поздно заметили засаду, и в них врезались люди Ситрика. Опустились мечи, полетели вперед копья. Я пришпорил Тинтрига, в руке сверкал Вздох Змея. Пала вороная лошадь, задрыгав копытами. Годрик, мой оруженосец, который остался с Ситриком, перегнулся с седла, чтобы поразить копьем в грудь упавшего всадника. Его заметил норманн и бросился к нему, но Финан оказался проворней. Клинок ирландца взметнулся, нанеся свирепый удар, и всадник пал навзничь.
— Мне нужны их лошади! — прокричал я. — Хватайте коней!
Последним рядам преследователей удалось развернуться. Они попытались сбежать, но их смяла лавина моих воинов, и в дело вновь пошли клинки. Я искал Этельфлед, но не мог найти. Всадник с рассеченной головой вел своего коня на север. Я наскочил на его, и Тинтриг затоптал врага копытами. Схватив поводья вражеской лошади, я развернул её и шлепнул по крупу мечом, чтобы та поскакала к южному лесу. Тут-то я и заметил блеск стали среди густого подлеска и бросился в лес.
Берг стоя сражался с двумя врагами, которые тоже спешились. Ветви деревьев росли низко, а подлесок был густым, не позволяя сражаться верхом. Очевидно, эти двое заметили, как Этельфлед въехала в лес, и погнались за ней. Она находилась за Бергом, верхом на Гасте.
— Скачи прочь! — крикнул я ей.
Она не обратила на меня внимания. Берг отбил удар, но его ранил в бедро второй противник. Я набросился на врагов. Вздох Змея опустился, и ранивший Берга воин отшатнулся с расколотым шлемом. Я последовал за ним, отодвинув с дороги ветку, и вновь замахнулся. На сей раз Вздох Змея впился ему в шею. Я с силой потянул меч назад, острие прорезало плоть, и норманн упал, завалившись спиной на ствол граба.
Я соскочил с седла. Я злился, но не на врага, а на Этельфлед. В гневе я зарубил раненого, который был слишком слаб, чтобы защищаться. Им оказался немолодой, несомненно, закаленный воин. Он что-то бормотал, подозреваю, что просил пощады. У него была густая с проседью борода, три браслета на руках и искусно сработанная кольчуга. Такие доспехи ценились, но я был так зол и глух к рассудку, что выпотрошил его, вонзив меч, а потом обеими руками дернул вверх, отчего кольчуга пришла в негодность. Я орал на него, неуклюже колотил по шлему и под конец распорол глотку. Он умер с мечом в руке. Знаю, он будет ждать меня в Вальхалле. Очередной враг, что встретит меня в пиршественном зале, где за кружкой эля мы будем пересказывать свои истории.
Берг тоже расправился со своим противником, но его бедро кровоточило. Рана казалась глубокой.
— Приляг, — велел я ему и напустился на Этельфлед: — Я ведь говорил, что тебе не стоило с нами ехать!
— Молчи, — пренебрежительно бросила она и спешилась, чтобы осмотреть рану Берга.
Мы захватили шестьдесят три лошади. Враг оставил шестнадцать убитых посреди зарослей папоротника, и вдвое больше раненых. Раненых мы бросили на произвол судьбы, после того как сняли с них доспехи и оружие. Рагналл мог позаботиться о своих раненых или оставить их умирать. Как бы то ни было, мы вновь нанесли ему пощечину.
— Рагналл оставил гарнизон в Эдс-Байриге? — спросила Этельфлед по пути домой.
Я задумался. Вполне возможно, что Рагналл оставил небольшой гарнизон на вершине холма, но чем больше я думал, тем менее вероятным это казалось. Там не было стен, чтобы защитить гарнизон, который кроме смерти от рук мерсийцев ничего не ждало. Рагналла разбили, прогнали и посрамили, и любой оставшийся в Эдс-Байриге разделит участь людей Хэстена.
— Нет, — ответил я.
— Тогда я хочу туда поехать, — сказала Этельфлед. Солнце уже заходило за густые облака на западе, когда мои всадники поднялись на гряду, ведущую к древнему форту.
Рагналл оставил там людей. Двадцать семь воинов, столь тяжко раненных, что не могли ходить. С них сняли доспехи, оружие и бросили умирать. При них находились старухи, что завидев нас, пали на колени и стали причитать.
— Как же нам поступить? — спросила Этельфлед, вздрогнув от зловония ран.
— Убить мерзавцев, — ответил я. — Так будет милосердней. Крупными каплями полил дождь.
— Достаточно смертей, — ответила Этельфлед, очевидно, позабыв, что раньше сама же призывала убить людей Рагналла. Теперь, под разразившимся дождем, она ходила среди раненых, заглядывала в их татуированные лица и жалобные глаза. Один норманн потянулся к ней, она взяла его за руку и посмотрела на меня.
— Мы приведем телеги и перевезем их в Честер.
— А что ты будешь с ними делать, когда они выздоровеют? — спросил я, хотя в глубине души не сомневался, что многие из них не дотянут до города.
— К тому времени, — сказала она, отпустив руку раненого, — они станут христианами.
Я ругнулся. Этельфлед слегка улыбнулась и, взяв меня под руку, повела мимо пепелищ сгоревших строений на вершине холма. Мы дошли до стены, где стоял частокол. Там сквозь пелену дождя она посмотрела на север, в сторону Нортумбрии.
— Мы пойдем на север, — пообещала она мне.
— Завтра же?
— Когда мой брат будет готов.  Она подразумевала Эдуарда, короля Уэссекса. Этельфлед желала иметь поддержку армии брата, прежде чем вторгнуться на языческий север. Она сжала мой локоть сквозь кольчугу.
— И ты не поплывешь в Ирландию, — мягко добавила она.
— Моя дочь... — начал я.
— Стиорра сделала свой выбор, — резко оборвала меня она. — Она предпочла отречься от Бога и выйти за язычника. Это её выбор! И с ним ей жить.
— Ты бы не стала спасать собственную дочерь? — сурово спросил я.
Этельфлед промолчала. Её дочь так на нее не походила. Эльфвинн была ветреной глупышкой, но она мне нравилась.
— Ты нужен мне здесь, — сказала она вместо ответа на мой вопрос, — и твои люди тоже, — она взглянула на меня. — Ты не можешь уйти сейчас, когда мы так близки к победе!
— Она у тебя в кармане, — угрюмо ответил я, — Рагналл разбит.
— Здесь он потерпел поражение, но оставит ли Мерсию?
Где-то вдалеке на севере полыхнула молния, и я задумался, что за предзнаменование она несла. Грома вслед за ней не последовало. С приближением сумерек тучи потемнели.
— Часть людей он отправит в Эофервик, — сказал я, — потому что не смеет лишиться города. Но отправит туда не всех. Нет, он не оставит Мерсию.
— Тогда он не разбит, — заключила она.
Она, конечно, была права.
— Львиную долю своих сил он оставит здесь, — сказал я, — и станет искать поживы. Будет двигаться быстро, будет жечь, брать в плен, грабить. Ему надо вознаградить своих людей. Ему нужны рабы, золото, скот. Так что да, он вторгнется вглубь Мерсии. Единственная для него возможность удержать остатки армии, это вознаградить ее землями, скотом и рабами.
— Потому ты и нужен мне здесь, — сказала она, не выпуская моей руки. Я промолчал, но она знала, что я думаю о Стиорре.
— Ты говорил, что её осаждают с моря?
— В заливе.
— И ты её вернешь? Если тебе удастся?
— Конечно, верну.
Этельфлед улыбнулась.
— Можешь послать рыбацкую лодку, на которой мы перевозим провизию для Брунанбурга.
Она подразумевала небольшую лодчонку на десять человек, но крепко скроенную и пригодную для плавания в море. Она принадлежала упрямому мерсийцу, что осел на брошенных землях к западу от Брунанбурга. Мы твердили ему, что норманны исправно пересекают устье Мерза, чтобы украсть коров или овец, но он настаивал, что выживет. Он и прожил, где-то с неделю, пока его с семьей то ли убили, не то увели в плен. Однако по неведомой причине грабители не тронули лодку, привязанную у берега, и теперь мы пользовались ею, чтобы перевозить тяжелые припасы из Честера в Брунанбург. Было гораздо легче доставить десять бочонков эля в крепость морем, чем тащить их по суше на телеге.
— Отправь людей на той лодке, — повторила Этельфлед. — Они дадут Стиорре с дочерью возможность сбежать.
Я кивнул, но ничего не ответил. Десять человек в утлой лодчонке? Когда Рагналл оставил в Лох-Куане корабли с драконьими головами и морскими головорезами?
— Мы можем выделить немного людей, — продолжила Этельфлед, — но мы обязать схватить и убить Рагналла. Ты должен остаться, — она смолкла. — Ты мыслишь как Рагналл, ты нужен мне, чтобы сразиться с ним. Ты мне нужен.
Как и моей дочери.
А еще мне нужен кормчий, знакомый с Ирландией.
Вслед за отступающей армией мы выслали разведчиков. Как я и полагал, силы Рагналла разделились. Меньший отряд пошел на север, предположительно в Эофервик, а второй, в семь сотен воинов, направился на восток. На следующий день после того, как мы устроили засаду для его отступающего войска, мы заметили первые столбы дыма, заклубившиеся вдалеке, по которым и догадались, что Рагналл поджигает дома и амбары в северной Мерсии.
— На него нужно напасть, — произнесла Этельфлед, пока мы смотрели на далекий дым.
— Я знаю, что делать, — вспылил я.
— Я прибавлю две сотни воинов к твоим людям, — сказала она. — И хочу, чтобы ты преследовал его, терзал, превратил его жизнь в ад.
— Ад его и ждет, — пообещал я, — только мне нужен день на подготовку.
— День?
— Я буду готов выступить завтра на рассвете, — пообещал я ей, — но мне нужен день, чтобы приготовиться. Лошади устали, оружие затупилось, придется нести с собой провизию. И надо снарядить Блесиан.
Я не лгал. Блесиан, что значило благословение, был рыбацкой лодкой, брошенной норманнами на Мерзе, они, по-видимому, решили, что раз у лодки на носу большой деревянный крест, то она проклята.
— Я отправлю Утреда в Ирландию, — сказал я Этельфлед.
— Он уже оправился для поездки?
— Не его! Младшего сына. Я постарался, чтобы в моем голосе слышалось негодование. — Лодка нуждается в провизии, припасах.
— Дорога туда ведь не долгая? — нахмурилась Этельфлед.
— День при попутном ветре, — ответил я, — два при штиле, но в море без припасов не выходят. Если они угодят в шторм, то могут неделю провести в море.
Этельфлед коснулась моей руки.
— Мне жаль Стиорру, — начала она.
— Как и мне.
— Но разбить Рагналла — наша главная задача, — твердо добавила она. — Лишь когда он будет окончательно разбит, ты сможешь отправиться в Ирландию.
— Отбрось тревогу, — сказал я ей, — я буду готов выступить завтра на рассвете.
И я не лгал.

Глава девятая

Еще до рассвета мы выехали отрядом в сто двадцать два человека. Копыта наших лошадей гулко простучали под каменными сводами северных ворот Честера, где, дымясь, пылали два факела. За нами следовали слуги с тринадцатью лошадьми, навьюченными щитами, копьями, мешками с сухарями, копченой рыбой и солониной. Мы ехали на войну.
Мой шлем свисал с луки седла, на боку висел Вздох Змея. Справа ехал Финан, а слева — Ситрик. Вслед за мной знаменосец нес флаг Беббанбурга с изображенной на нем волчьей головой. Мы следовали по римской дороге, что вела на север через кладбище, откуда из-за темных надгробных камней и могильных курганов на нас взирали духи. Не доходя до берега Мерза, дорога резко сворачивала на восток. У этого поворота я остановился и оглянулся. Отсюда Честер казался темной громадой, лишь его крепостные стены слабо светились от тусклого пламени городских факелов. Луна отсутствовала, звезды скрылись за облаками, и думаю, никто в городе не мог нас разглядеть.
Войско Рагналла находилось где-то далеко на востоке. С рассветом покажутся большие столбы дыма, отмечающие места, где норманны жгли и грабили поместья. Вчера эти огни медленно перемещались к югу, показывая, что армия Рагналла удаляется от северных бургов к незащищенным землям.
Эта война продвигалась на восток от Честера. А мы повернули на запад.
Мы поскакали на запад, к Брунанбургу, следуя по защищенной дамбой дороге, что вилась вдоль южного берега реки. Тьма замедляла наше продвижение, но едва забрезжила волчья заря, как мы прибавили шагу. Начался отлив, и с реки донеслось бульканье, когда вода схлынула с отмелей. Морские птицы криками встречали рассвет. Дорогу нам перебежала лисица, держа в пасти чайку с перебитым крылом, я узрел в этом добрый знак. Из-за поднимаемой легким ветерком ряби река поблескивала как тусклое серебро. Я надеялся на крепкий ветер, но воздух был неподвижен.
Когда мы подъехали к Брунанбургу, крепость была окутана мраком, лишь верхушка крепостных стен светилась красным от горящих во дворе костров. Здесь дорога сворачивала налево, ведя к главным воротам форта, но мы свернули направо, к реке, где на серебристой воде покачивалось два темных силуэта. То были два корабля, угнанные Этельстаном с приятелями со стоянки к северу от Эдс-Байрига. Больший звался Сэброга — Гроза Морей — и теперь он стал моим.
Я выбрал ему имя, поскольку не знал, как звали его норманны. У некоторых кораблей имя вырезали на носу, но на Сэброге такая надпись отсутствовала. Как и не была нацарапана на мачте. Любой моряк скажет, что менять имя корабля — к несчастью. Хотя я довольно часто поступаю подобным образом, но всегда с необходимой предосторожностью — заставляю девственницу помочиться в трюм. Это гонит прочь неудачу, так что я проследил, чтобы девочка помочилась на камни балласта Сэброги.
Переименованный корабль отличался от второго размером и красотой — широким днищем, стройными обводами и высоким носом. На носу вместо привычных язычникам драконов, волков или орлов был вырезан из дуба огромный топор. Он навел меня на мысль, не корабль ли это самого Рагналла. Когда-то топор был ярко-красным, то теперь краска почти вся облупилась. На корабле имелись скамьи на шестьдесят гребцов, отлично сотканный парус и полный набор весел.
— Храни нас Господь, — произнес Дудда, икнув, — но корабль — просто красавец.
— Красавец, — согласился я.
— Хороший корабль, — тут он развел руками, обрисовав очертания, — как женщина, — добавил он с таким серьезным видом, словно только что сделал открытие. После чего соскользнул с седла с ловкостью беременной коровы. Спустившись, он заворчал и побрел в грязь у берега реки, где спустил штаны и принялся отливать.
— Хороший корабль, — повторил он, — как женщина. Он отвернулся, продолжая от души облегчаться.
— Когда-нибудь видел Мус, господин? Малышку Мус? С родинкой на лбу в форме яблока? Вот это красота! Я б её яблочко-то схрумкал!
Дудда был, точнее, когда-то был кормчим, сызмальства бороздившим Ирландское море. Кроме того, он, пожалуй, выпил эля и медовухи с это же самое море. Отчего его лицо распухло и покраснело, и на ногах он держался нетвердо. Однако тем утром он был трезв — непривычное для него состояние — и пытался впечатлить меня своими познаниями.
— Мы должны подвести корабль к берегу, — заявил он, махнув в сторону Сэброги. Отверпуй ее. Отверпуй её, господин.
Сэброга была привязана к одной из немногих свай, уцелевших после нападения Рагналла. Новая пристань строилась, но её еще не довели до глубокой воды.
— Почему бы тебе до нее не доплыть? — предложил я Дудде.
— Иисус, Мария, Иосиф и святые угодники, — ужаснулся он, — я не плаваю, господин! Я — моряк! Рыбы, те плавают, но не я! Он присел на обочине, утомившись после пяти шагов. Мы обошли таверны Честера в поисках человека, знакомого с ирландским побережьем, и нашли лишь Дудду, каким бы никчемным он ни казался.
— Лох-Куан? — икнул он в ответ на мой вопрос, — да я темной ночью с завязанными глазами его отыщу. Сотню раз там бывал, господин.
— А пьяным отыщешь? — сурово спросил я.
— Раньше всегда находил, господин, — ухмыльнулся он.
Два моих молодых воина снимали кольчуги и сапоги, готовясь поплыть к Сэброге, которая покачивалась у своей сваи, пока отлив старался увлечь её в море. Один из них кивнул в сторону крепости.
— Всадники, господин.
Обернувшись, я заметил приближающегося к нам Осферта с четырьмя спутниками. Этельфлед, его сводная сестра, назначила его командиром Брунанбурга. Он был моим старинным другом, соратником неисчислимых битв в стене из щитов. Осферт улыбнулся, завидев меня.
— Не ожидал тебя увидеть, господин!
В последний раз мы виделись несколько дней назад, когда я приехал в Брунанбург, чтобы лично взглянуть на захваченные корабли.
— Леди Этельфлед желает провести корабль в Ди, — кивнул я на Сэброгу. — Она считает, там будет безопасней.
— Тут тоже безопасно, — заверил он меня. — Корабли язычников уже неделю как не показывались. Но если такова воля леди Этельфлед... Он не договорил, посмотрев на восток, где заря окрасила небо бледно-розовым цветом.
— Хороший день ты выбрал для путешествия, господин!
— Не желаешь к нам присоединиться? — предложил я, в душе молясь, чтобы он отказался.
Осферт улыбнулся. Его, очевидно, позабавила мысль хоть на день забросить свои обязанности.
— Мы должны закончить пристань.
— А вы неплохо продвинулись! — заметил я, посмотрев на крепкую пристань у илистой отмели.
— Да, — согласился Осферт, — хотя главная часть работ впереди, но с Божьей помощью...
Он перекрестился. Набожность вместе с чувством долга Осферт унаследовал от отца, Альфреда.
— Ты оставишь малый корабль? — встревоженно спросил он.
Я подумывал взять оба корабля, но потом решил отплыть только на Сэброге.
— Леди Этельфлед ничего не сказала про меньший корабль, — ответил я.
— Это хорошо. Потому что я собираюсь воспользоваться им, чтобы отвезти сваи на глубоководье, — пояснил он.
Он смотрел, как два моих воина привязали длинный пеньковый канат к носу Сэброги. Один вытянул канат на берег, а другой отвязал корабль от сваи. Потом с десяток моих людей под песню вытянули Сэброгу на берег.
— Грузи! — прокричал Финан, когда высокий нос Сэброги коснулся берега.
Пока мои люди загружали мешки с провизией на корабль, я пересказал Осферту новости. Поведал о том, как Рагналл бежал на восток и теперь вторгся вглубь Мерсии.
— Больше он к нам не явится, — сказал я ему, — хотя бы на время. Так что леди Этельфлед может понадобиться часть твоих людей в Честере.
Осферт кивнул. Он озадаченно наблюдал за тем, как загружали Сэброгу.
— Многовато ты берешь для короткого плавания, — сказал он.
— Никогда не выходи в море неподготовленным, — объяснил я. — Сейчас всё, может, и спокойно, но это еще не значит, что к полудню не разыграется шторм и не снесет нас с курса.
— Молюсь, чтобы подобное не случилось, — набожно ответил он, глядя как подняли на борт последний мешок.
Я кинул Годрику маленький кошель с кусками серебра.
— Отведешь лошадей в Честер, — велел я ему.
— Да, господин, — Годрик замялся. — Можно мне с тобой, господин? Прошу.
— Приглядишь за лошадьми, — сурово ответил я. Я не брал никого, кроме воинов, что смогут стоять в стене из щитов. Ни один слуга не шел в поход, лишь те, кто могли ворочать веслом или держать в руках меч. Я предполагал, что мне понадобится все свободное место на Сэброге, если мы заберем из крепости людей Сигтрюгра. Но как бы тяжело мы не нагрузили корабль, места для всех не хватало. Поэтому не лишним было бы прихватить малый корабль, но я боялся разделять свой небольшой отряд.
У нас был лишь один кормчий, единственный, кто утверждал, что знает, как доплыть до Лох-Куана. Если бы ночью малый корабль упустил из виду Сэброгу, я мог бы и не увидеть его команду вновь.
— Увидимся вечером, — соврал я Годрику для виду, прошлепал к центру Сэброги и подождал, пока Гербрухт затащит Дудду на борт. Тот пыхтел и кряхтел, а потом завалился на скамью гребцов, как усталый тюлень. Гербрухт ухмыльнулся, протянул мне мускулистую руку и помог подняться на корабль. Годрик тоже забрел в воду и отдал мне шлем, меч и щит. Финан уже занял место у рулевого весла.
— Толкайте, — приказал я своим людям, и с полдюжины из них длинными веслами столкнули Сэброгу с илистого берега в глубокие воды.
Я попрощался с Осфертом. Вдали на востоке я заметил трех всадников, спешивших по дороге от Честера. Слишком поздно, подумал я, слишком поздно. Я ухмыльнулся, глядя как мои люди заняли места на скамьях и вставили весла в уключины, мы развернули высокий гордый топор к далекому морю. Я взялся за рулевое весло, Финан топнул по палубе.
— По моей команде! — прокричал он. — Навались!
Лопасти весел опустились на воду, и длинный корабль понесся вперед, отчего птицы разлетелись, как листья на ветру. Я почувствовал, как поддалось рулевое весло, как дрожь корабля передалась руке, и сердце согрела песнь плывущего корабля. Отлив быстро отступал, поднимая рябь, блестевшую в лучах нового дня. Финан задавал темп, притаптывая ногой, и шестьдесят гребцов стали грести быстрее. Я почувствовал, как ожил корабль вместе с участившимися гребками. Теперь рукоять рулевого весла мне сопротивлялась, зажурчала вода вдоль бортов, и обернувшись, я заметил вздымающуюся за кормой струю. Три гонца, видимо, прибывшие из Честера, доскакали до Осферта, и теперь уже он мчался вдоль берега реки с криками и размахивая руками. Мне показалось, будто я расслышал, как он кричит, что нам следует вернуться, что нам приказали вернуться. Но Сэброга уже мчалась по стремнине, все дальше удаляясь от берега, и я лишь помахал ему рукой. Осферт изо всех сил закричал, но я вновь помахал рукой.
А как, по мнению Этельфлед, я должен был поступить? Как, во имя её так называемого милостивого бога? Уж не думала ли она, что я брошу дочь на съедение Рагналлу? Позволю ему убить мою внучку, чтобы он влил свое семя в Стиорру? Он и так оскопил моего сына, а теперь еще и над дочерью надругается? Я поклялся, что заставлю его вопить и обливаться кровью. Я порежу его на куски, прежде чем вспомню об Этельфлед. Это моя семья. Моя месть.
Мы вышли из реки, и Сэброга, задрав нос, вырвалась на морской простор. Слева от меня, вдоль Виреалума, полоски земли между Мерзом и Ди, тянулись далеко вперед коварные отмели. При ураганах и приливах здесь водоворотом кружились волны и вздымалась ветром пена. Здесь разбился не один корабль, чьи потемневшие и отшлифованные останки торчали из воды на мелях, где проносился отлив, поднимая рябь. Ветер крепчал, заходя с востока, дуя в нужном нам направлении. Впереди, в миле от берега, покачивался Блесиан.
На нем меня поджидал младший сын, тот, что унаследовал имя Утред. Он вместе с шестью воинами прождал всю ночь. Их лодка была нагружена элем, единственным, что мы не могли увезти из Честера на лошадях. Мы встали борт о борт, сцепили корабли, протянули канат через рей и подняли на борт Сэброги эль, провизию и связку тяжелых копий. Дудда, наблюдающий, как на борт доставили бочонки с элем, заверил меня, что путешествие займет день-полтора. Но Ирландское море славилось внезапными штормами. Я запасся элем на неделю, на случай, если злодейка-судьба забросит нас в океан.
— Что нам делать с Блесианом? — справился сын.
Он выглядел бодро для человека, перенесшего тревожную ночь, удерживая лодку вдали от грохота волн, перекатывающихся по недалекой отмели.
— Бросим его.
— Жаль, — с тоской произнес он, — неплохой корабль.
Я подумывал прихватить Блесиана с собой, но тут же отказался от этой затеи. Блесиан был тяжел и мог вдвое нас замедлить.
— Бросим его, — согласился я.
Мы перерезали канаты, удерживающие корабли вместе, и пустили Блесиана плыть по течению. Ветер рано или поздно отнесет его на виреалумские отмели, где корабль найдет свою погибель. Мы гребли против ветра и волн, пока Дудда, решив, что мы достаточно отдалились от берега, не повернул на северо-запад.
— Выйдем к острову Манн, если будешь держаться курса.
Дудда сидел на палубе, прислонившись к борту.
— Ты не откроешь один из этих бочонков? — он с тоской взирал на эль, стоящий подле мачты.
— Скоро, — пообещал я.
— Осторожней у острова, — сказал он, подразумевая Манн. — Там ничто так не любят, как захватывать корабли.
— Идти восточней или западней острова?
— Западней, — Дудда глянул на поднимающееся солнце. — Держись курса, и прибудем на место.
Он закрыл глаза.
Ближе к полудню ветер сменился, и мы подняли большой парус Сэброги. Его вид убедил меня, что мы и в самом деле захватили личный корабль Рагналла. На парусе реял большой красный топор. Сам парус был сработан из тяжелого дорогого полотна, крепко сотканного и двойного. Третий слой составлял топор, нашитый поверх паруса, который держали сплетенные крест-накрест пеньковые канаты. Поставив парус, мы убрали весла, и корабль понесся вперед, подхваченный свежеющим ветром, вздымающим барашки на гребнях волн.
— Красавица Сэброга, — сказал я Финану, почувствовав, как напряглось рулевое весло.
— Для тебя — да. Но ты всегда любил корабли, господин. — ухмыльнулся он.
— Я этот люблю!
— Я счастлив лишь когда могу потрогать деревья, — сказал он.
В то утро мы заметили два других корабля, но те сбежали, завидев красный топор на нашем парусе. Это были рыбаки или торговцы, они вполне справедливо опасались морского волка, плывущего на север, вздымая пену вдоль бортов. Дудда предупредил меня о пиратах Манна, но только безрассудный глупец мог бросить вызов Сэброге с её командой свирепых воинов. Большая часть воинов теперь спала, лежа вповалку между скамьями.
— Твой зять, значит, — сказал Финан.
— Зять.
— Глупец угодил в ловушку?
— Так мне сказали.
— С пятью сотнями людей?
Я кивнул.
— Я тут просто размышлял, что нам удастся взять на борт этой посудины человек сорок, но пять сотен?
Сэброга клюнула носом, и рой брызг плеснул по корпусу. Поднимался ветер, но я не чувствовал в нем ярости и налег на весло, чтобы слегка повернуть нос на запад, зная, что ветер будет сносить нас к востоку. Далеко впереди прямо по курсу показалась груда облаков, и Дудда посчитал, что они нависают над островом под названием Манн.
— Просто держи курс прямо, господин, — сказал он, — просто держи курс.
— Пять сотен человек, — напомнил мне Финан.
— Ты когда-нибудь слышал об Орваре Фрейрсоне? — ухмыльнулся я.
— Никогда, — потряс он головой.
— Рагналл оставил его в Ирландии, — сказал я, — с четырьмя кораблями. Он уже разок напал на Сигтрюгра и убрался, пуская кровавые сопли. Так что теперь, как я подозреваю, просто старается не допустить, чтобы кто-нибудь доставил Сигтрюгру провизию — не пускает корабли, надеясь, что голод принудит форт сдаться.
— Разумно, — согласился Финан.
— Но зачем Орвару Фрейрсону четыре корабля? — спросил я. — Это просто жадность. Придется ему поделиться, как думаешь?
Финан улыбнулся. Он оглянулся, но земля уже исчезла. Теперь мы плыли в открытом море, летя под порывистым ветром и взбивая зеленые волны в белые буруны. Морской волк вырвался на свободу.
— Леди Этельфлед не обрадуется, узнав, как ты поступил.
— Этельфлед? Будет визжать как дикая кошка, — согласился я, — но вообще-то мне жаль Эдит.
— Эдит?
— Этельфлед её ненавидит. Эдит не понравится, что я бросил её в Честере одну.
— Бедняжка.
— Но мы вернемся.
— И ты думаешь, что обе тебя простят?
— Эдит простит.
— А леди Этельфлед?
— Просто придётся сделать ей подарок.
Финан засмеялся.
— Господи Иисусе, это должен быть большой подарок! Ей же больше не нужны золото или драгоценности. Так что ты думаешь ей подарить?
— Я подумывал подарить ей Эофервик, — улыбнулся я.
— Пресвятая Дева Мария! — изумился Финан, внезапно насторожившись. Он выпрямился и на мгновение уставился на меня. — Ты серьезно? И как, Бога ради, ты собираешься это сделать?
— Не знаю, — ответил я и засмеялся.
Потому что я находился в море и был счастлив.
Во второй половине дня погода ухудшилась. Ветер переменился, заставив нас убрать большой парус и привязать его к рее, а потом мы погребли по морю с короткими резкими волнами, борясь со встречным ветром и течением, а над нами с запада неслись тучи, затемняя небо. Дождь попадал на гребцов и капал с такелажа. Сэброга — прекрасный корабль, элегантный и изящный, но когда поднялся ветер и волны стали короткими, я увидел, что корабль так и норовит клюнуть носом, обдав палубу брызгами.
— Это топор, — сказал я Финану.
— Топор?
— На носу! Он слишком тяжелый.
Финан кутался в плащ рядом со мной. Он посмотрел вперед.
— Массивная деревяшка, это точно.
— Нужно передвинуть часть камней балласта на корму.
— Но не сейчас! — встревоженно вскинулся он при при мысли о мокрых воинах, ворочающих тяжелые камни, пока Сэброга прыгает по волнам.
— Не сейчас, — улыбнулся я.
Мы подошли к острову Манн, и когда наступила ночь, я оставил его к востоку. С наступлением темноты ветер успокоился, и я повел Сэброгу прочь от побережья, не горя желаем плыть дальше в черноте ночи. Не то чтобы ночь была совсем черной. На далеких склонах острова мерцали отблески костров, слабые огоньки, что помогали нам определять местонахождение. Я позволил сыну принять рулевое весло и проспал до рассвета. — Сейчас мы плывем на запад, — сообщил мне Дудда с наступлением волчьей зари, глядя мутными глазами, — на запад, господин, и придем прямо к Лох-Куану.
— И только Иисус знает, что мы там обнаружим, — изрек Финан.
Сигтрюгр мертв? Мою дочь похитили? Древний форт провонял кровью?  Бывают времена, когда нас преследуют демоны, заставляют сомневаться во всем, пытаются убедить, что судьба предрешена, если только мы к ним не прислушаемся. Я убежден, что это средиземье кишит демонами, невидимыми демонами, слугами Локи, летящими по ветру, чтобы творить зло. Я помню, как много лет назад дорогой отец Беоккa, мой наставник в детстве и старый друг, сказал, что сатана насылает демонов, дабы соблазнять добрых христиан.
— Они пытаются заставить нас отказаться от Божьего замысла, — с жаром сказал он. — Знаешь ли ты, что у Бога есть предназначение для всех нас, даже для тебя?
Я потряс головой. Мне было лет восемь, и даже тогда я думал, что мое предназначение — овладеть мечом, а не корпеть над навевающими скуку чтением и письмом.
— Позвольте мне посмотреть, сможешь ли ты сам познать Божий замысел! — с жаром проговорил Беокка.
Мы сидели на выступе скал Беббанбурга, глядя на бушующее море, вспенивающееся о Фарнские острова. Беокка заставлял меня читать вслух из небольшой книжки, описывающей жизнь Святого Кутберта на одной из этих одиноких скал, как он проповедовал тупикам и тюленям, но потом Беокка начал ерзать на тощей заднице, как делал всегда, когда был чем-то возбужден.
— Я хочу, чтобы ты подумал о моих словах! И возможно, ты сам сможешь найти ответ! Бог, — его голос посерьезнел, — создал нас по своему подобию. Подумай об этом!
Я помню, что подумал, как это странно со стороны Бога, потому что Беокка был хром, косоглаз, с приплюснутым носом, всклокоченными рыжими волосами и парализованной рукой.
— Так значит, Бог — калека? — спросил я.
— Конечно же, нет, — возразил он, отвесив мне подзатыльник здоровой правой рукой. — Бог совершенен! — он ударил еще раз, сильнее. — Он идеален!
Я помню, как подумал, что, возможно, Бог выглядит как Эдбурга — одна из кухонных служанок, что отвела меня за часовню и показала сиськи.
— Думай! — торопил отец Беокка, но я мог думать только о сиськах Эдбурги, так что покачал головой. Отец Беоккa вздохнул. — Он создал нас по своему подобию, — пояснил он терпеливо, — потому что цель нашей жизни — стать похожим на него.
— Чтобы быть как он?
— Быть идеальным! Мы должны научиться быть добродетельными. Добродетельными мужчинами и женщинами!
— И убивать детей? — с готовностью спросил я.
— Убивать детей? — он покосился на меня.
— Ты рассказывал, — восторженно продолжил я, — как два медведя убили всех мальчиков. Бог заставил их так поступить! Расскажи еще разок!
Беокка выглядел смущенным.
— Мне не следовало читать тебе эту историю, — жалко произнес он.
— Но это правда?
— Да, правда, — несчастно кивнул он, — это из Священного Писания.
— Мальчики непочтительно вели себя с пророком?
— Да, с Елисеем.
— Обзывали его лысым, да?
— Так гласит Священное Писание.
— И Бог послал двух медведей их всех убить! В наказание?
— Да, медведиц.
— И те убили сорок мальчиков?
— Сорок два, — несчастно подтвердил он.
— Медведи порвали их на куски! Обожаю эту историю!
— Уверен, Бог желал детям быстрой смерти, — неубедительно предположил Беокка.
— Так говорится в Священном Писании?
— Нет, — ответил он, — но Бог милосерден!
— Милосерден? Он убил сорок два ребенка...
Беокка отвесил мне очередной подзатыльник.
— Пора узнать больше о блаженном Святом Кутберте и о том, как он проповедовал тюленям. Читай с начала страницы.
Я улыбнулся воспоминаниям, Сэброга погрузила нос в изумрудно-зеленое море, и холодные брызги полетели по всему кораблю. Я любил Беокку, он был хорошим человеком, но слишком легко поддающимся на поддразнивания. И на самом деле эта история из священной книги христиан доказывала, что их бог не так уж отличается от моих.
Христиане делали вид, что их бог хороший и совершенный, но он так же мог выйти из себя и устроить детям бойню, как и любой бог в Асгарде. Если цель жизни в том, чтобы быть непредсказуемым, несущим смерть тираном, то очень легко стать богоподобным, но я подозревал, что наш долг иной, и он состоит в том, чтобы попытаться сделать мир лучше.
И это тоже заблуждение. Тогда я думал и всё еще думаю, что мир стал бы лучше, если бы мужчины и женщины поклонялись Тору, Одину, Фрейе и Эостре, но я обнажил свой меч за христианского бога, убивающего детей. По крайней мере, относительно целей этого плавания у меня не было никаких сомнений. Я плыл ради мести.
Если бы я обнаружил, что Сигтрюгр побежден, а Стиорру захватили в плен, то мы развернули бы Сэброгу обратно на восток и преследовали бы Рагналла повсюду, до самой последней щели, что только есть на земле, где я вырвал бы ему кишки и станцевал бы на его хребте.
Мы весь день боролись с непогодой, направляя тяжелый нос Сэброги навстречу западному ветру. Я начал думать, что боги не хотят, чтобы я проделал это плавание, но в конце дня они послали ворона в качестве предзнаменования. Птица устала и приземлилась на небольшой площадке на носу корабля, где какое-то время сидела нахохлившись. Я наблюдал за птицей, зная, что это посланец Одина.
Все мои люди, даже христиане, понимали, что это знак, и мы ждали, гребя по коротким волнам, омываемые ливнем, ждали, пока птица не передаст послание. Это послание пришло уже в сумерках, когда ветер стих, море успокоилось и прямо по курсу появилось побережье Ирландии. Для меня далекое побережье выглядело как нечто зеленое и размытое, но Дудда засиял от радости.
— Вон там, господин! — произнес он, указывая на тень справа по курсу. — Там вход в залив, там!
Я ждал. Ворон расхаживал — два шага туда, два обратно. Сэброга взметнулась вверх, когда большая волна прокатилась под её корпусом, и тогда ворон взлетел и с новыми силами прямо как копьё полетел к ирландскому побережью. Благоприятный знак.
Я налег на рулевое весло, поворачивая Сэброгу к северу.
— Это там, господин! — возразил Дудда, когда я развернул нос корабля мимо того места, что он указал, и продолжал поворачивать. — Вход, господин! Там! Сразу за мысом. Мы пройдем теснины до темноты, господин!
— Я не поведу корабль во враждебные воды на закате, — прорычал я.
У Орвара Фрейрсона было в Лох-Куане четыре корабля, четыре боевых корабля с воинами Рагналла на веслах. Когда я войду в залив, мне нужно застать Орвара врасплох, а не искать где-то безопасное место, чтобы встать на якорь или пристать к берегу. Дудда предупредил, что залив полон рифов, островов и отмелей, и нет никакой возможности заплыть в него в приближающейся темноте, когда вражеские корабли, хорошо знакомые с местностью, могут скрываться неподалеку.
— Мы войдем в залив на рассвете, — сказал я Дудде.
— Лучше дождаться спокойной воды, господин, — заволновался он, — с рассветом будет прилив.
— Именно этого от нас и ожидает Орвар Фрейрсон? Что мы дождемся спокойной воды?
— Да, господин, — он явно волновался.
— Никогда не делай того, что ожидает от тебя враг, Дудда, — я шлепнул его по заплывшему жиром плечу, — мы войдем на рассвете, с приливом.
Ночь выдалась кошмарной. Мы находились близко к усеянному скалами побережью, небо заволокло тучами, а на море колыхалась неприятная зыбь. Мы гребли, всё время на север, и я беспокоился, что кто-то из людей Орвара мог узнать характерный нос Сэброги, когда мы впервые приблизились к берегу. Маловероятно — мы повернули на север далеко от берега и шли на веслах, так что никто с земли не должен был увидеть огромный красный топор на большом парусе. Но если драккар узнали, то Орвар удивится, почему мы отвернули, а не поискали пристанище на ночь.
Ночью ветер посвежел, неся нас в сторону берега Ирландии, но я все время держал двенадцать человек на веслах, чтобы оставаться в нужном месте. Я прислушивался в ожидании ужасающего звука прибоя или расшибающихся о скалы волн. Иногда это мне даже чудилось, и меня охватывала паника, но скорее всего, это морские демоны выкидывали свои шутки, а Ран, богиня моря, что иногда бывала ревнивой и дикой сучкой, находилась в эту ночь в хорошем настроении. Море мерцало и переливалось от её драгоценностей, странных огни, что сверкают и светятся в воде, когда погруженное в море весло блестит и искрится тысячами сияющих капель, мерцающих в воде.
Ран посылает драгоценности только в добром настроении, но даже сейчас я немного опасался. Но не было никакой необходимости волноваться, потому что когда настала серая заря, мы находились далеко от берега.  — Иисус милостивый, — произнес Дудда, когда наконец смог разглядеть побережье. — Пресвятая Богородица. Слава Богу! — он слишком тревожился, всю ночь пил без перерыва и теперь мутными глазами взирал на зеленую полоску земли. — Просто правь на юг, господин, просто правь на юг.
— И долго?
— Может, около часа.
Это заняло больше времени, но не потому, что Дудда ошибся, а потому, что я дал своим людям время поесть и натянуть кольчуги.
— Держите шлемы и оружие под рукой, — сказал я им, — но сейчас в шлемах быть никого не должно. И накиньте на кольчуги плащи! Когда войдем в залив, мы должны выглядеть не готовыми к битве, а уставшими от плавания и не желающими ничего, кроме как присоединиться к своим товарищам. Я позвал на корму Видарра, норвежца, что дезертировал, чтобы соединиться с женой.
— Что можешь рассказать об Орваре Фрейрсоне?
Виддар нахмурился.
— Он кормчий Рагналла, господин, и один из лучших.
— Лучший в чем?
— В морском деле, господин.
— А в битвах тоже лучший?
— Мы все воины, господин, — пожал плечами Видарр, — но Орвар постарел и стал осторожен.
— Он тебя знает?
— Да, господин. Я плавал с ним к северным островам.
— Тогда ты и окликнешь его, или того, с кем мы тут встретимся, понял? Скажешь, что нас послали атаковать Сигтрюгра. А если предашь меня...
— Я не предам, господин!
— Ты уже заходил в этот залив? — я пристально посмотрел на него.
— Да, господин.
— Расскажи мне о нем.
И он повторил слова Дудды о том, что Лох-Куан — огромный залив, усеянный скалами и островками, с длинной и узкой горловиной, через которую с поразительной скоростью врывается прилив.
— В центре канала много места, господин, но берега очень коварны.
— А там, где осадили Сигтрюгра?
— Это почти остров, господин. Перешеек очень узкий. Стена из щитов в десять воинов легко его перекроет.
— Значит, Орвар нападет с моря?
— Это тоже непросто, господин. Мыс окружен скалами, а канал, ведущий к берегу, крайне узкий.
Это объясняло, почему Орвар пытается взять Сигтрюгра измором, если только уже не захватил крепость.
Мы уже приблизились к земле достаточно близко, чтобы увидеть поднимающийся струйкой в небо дым от костров, и достаточно близко, чтобы увидеть волны, разбивающиеся о скалы и убегающие обратно белыми от пены. Восточный ветер с рассветом ожил, позволив нам снова поднять парус, и Сэброга, накренившись вправо, быстро двинулась вперед.  — Когда попадем туда, — сказал я Дудде, — я хочу заплыть под парусом или на веслах прямо в канал. Не хочу останавливаться и нащупывать путь по мелководью.
— Безопаснее... — начал он.
— Плевать на безопасность! — прорычал я. — Мы должны выглядеть так, словно знаем, что делаем, а не трясемся от страха! Разве Рагналл выглядел бы боязливым?
— Нет, господин.
— Поэтому входить в залив будем быстро!
— Ты можешь войти в канал, господин, — произнес он, — но Христа ради, держись посредине, — он помедлил. — В самой узкой части канал идет почти прямо на север, господин. Ветер и волны понесут нас по нему, но холмы сбивают ветер. Здесь нельзя попадать врасплох.
Он хотел сказать, что холмы временами останавливают ветер, а временами внезапно меняют ему направление. Такая перемена могла выбросить Сэброгу на скалы, что, очевидно, окаймляют узкое место канала, или швырнуть в водоворот, который Дудда описывал как «крайне опасный».
— Поэтому пойдем как под парусом, так и на веслах.
— Течение очень сильное, господин, — предупредил Видарр.
— Значит, и в самом деле пойдем быстро. Ты знаешь, где Орвар держит своих людей, когда те на берегу?
— Сразу после канала, господин. На западном берегу. Там есть заливчик, дающий укрытие.
— Я хочу проскочить мимо Орвара, — приказал я Дудде, — и как можно быстрее.
— Прилив нам поможет, — ответил он, — он довольно высокий, но Видарр прав: течение подхватит не хуже ветра, господин. Оно несется как олень.
К югу от мыса, защищающего вход в теснины, мы попали в волнение. Я подозревал, что рифы где-то прямо под килем Сэброги, но Дудда выглядел беззаботным.
— Это плохое место при отливе, господин, но достаточно безобидное в прилив.  Сейчас мы шли прямо по ветру, большой красный топор на парусе надулся, сильно погружая нос Сэброги в бурлящую воду.
— Прежде чем отплывем обратно, — сказал я, — хочу переместить камни балласта к корме.
— Если останемся живы, — тихо добавил Дудда, перекрестившись.
Мы свернули на север, все время доворачивая парус, чтобы плыть быстрей. Я почувствовал, как корабль набрал скорость, когда его подхватило течение. Я заметил, что Дудда волнуется. Его руки беспокойно сжимались, пока он смотрел вперед. Волны мчались на север, приподняв корму Сэброги и подгоняя её вперед. Корабль рассекал воду, у носа пенились волны, а грохот прибоя ни на мгновение не смолкал.
— Лох-Куан, — Финану пришлось повысить голос, — означает спокойное озеро! Он рассмеялся.
— Мы зовем его Странгрфьортром! — прокричал Видарр.
Волны мчали нас так, словно вознамерились разбить о громадные утесы у горловины залива. Утесы эти были окутаны хлопьями белой пены. Давление на рулевое весло ослабло.
— Весла! — закричал я, нам требовалась скорость. — Гребите что есть силы! Гребите, словно дьявол у вас на хвосте!
Мы летели стрелой! Но нужно было мчаться быстрее! Течение и ветер несли Сэброгу стремительней любого другого корабля, на котором я когда-либо плавал. Но скорость большей частью придавало течение, нам же требовалось грести быстрее стремительных вод, чтобы корабль стал управляем.
— Гребите же, мерзавцы, — прокричал я, — гребите!
— Иисусе, — прошептал Финан.
Мой сын радостно завопил. Он ухмылялся, вцепившись в борт корабля. Волны перекатывались, клубились белыми гребнями, обдавали брызгами гребцов. Мы мчались прямиком на скалы и бурлящее море.
— Когда проскочишь устье, — прокричал Дуда, — заметишь остров! Правь к востоку от него!
— Внутри спокойней?
— Еще хуже!
Я рассмеялся. Ветер усилился, разметав мне волосы по лицу. Внезапно мы оказались у самого устья, в скалистой пенной пасти. Я заметил остров и попытался свернуть вправо, но Сэброга не слушалась руля. Течение тут оказалось еще сильней и несло нас прямиком на скалы.
— Гребите! — завопил я. — Гребите! Я налег на рулевое весло, и Сэброга медленно отозвалась. В этом месте холмы заслоняли ветер, огромный парус бешено захлопал, но мы по-прежнему мчались к берегу. По обе стороны от нас бурлили водовороты, там кружилась вода, разбиваясь о подводные рифы, и кричали белые птицы. Волны больше не гнали нас вперед, но течение пронесло сквозь узкое устье.
— Гребите! — закричал я взмокшим гребцам. — Гребите!
Зеленые холмы по берегам выглядели безмятежно. День обещал выдаться прекрасным. На голубом небе кое-где белели перистые облака.
— Рад вернуться домой? — прокричал я Финану.
— Если я когда-нибудь туда вернусь! — печально отозвался Финан.
Я никогда не видел столь скалистого или предательского пролива, но держась посередине, где течение было стремительнее, мы оставались в глубоких водах. Здесь уже гибли корабли, их потемневшие остовы выглядывали из быстрых вод. Нас направлял Дудда. Он указал на водоворот, беспорядочно бурлящий на поверхности моря.
— Вон та штука тебя прикончит, — заявил он, — как пить дать. Я видел, как он сорвал днище корабля, господин! Тот камнем пошел на дно.
Водоворот неистовствовал с правого борта, но нам удалось благополучно его миновать.
— Гавань, господин! — прокричал Видарр и указал на две мачты, высившиеся над скалистым мысом.
— Гребите! — закричал я. Пролив сужался, и течение несло нас с ошеломляющей скоростью. Порыв ветра наполнил парус, добавив скорости, и мы проскочили мыс, где я заметил хижины выше галечного берега и с десяток мужчин, стоящих на скалистом побережье. Они нам помахали, и я помахал в ответ.
— У Орвара четыре корабля? — спросил я Видарра.
— Четыре, господин.
Значит, вероятно, два впереди нас, где-то в длинных рукавах залива, который открывался неподалеку, сразу же за низким, покрытым травой островом.
— Держись подальше от острова, господин, — посоветовал Дудда, — вдоль него одни скалы.
Внезапно Сэброга как по волшебству оказалась в спокойных водах. Еще мгновение назад она была во власти бушующего моря, а теперь мирно плыла, как лебедь, по освещенному солнечными бликами заливу. Парус, ранее яростно трепыхающийся, теперь беспомощно обмяк, движение корабля замедлилось, мои люди схватились за весла, и мы легко заскользили вдоль побережья по прозрачной глади.
— Добро пожаловать в Лох-Куан, — усмехнулся Финан.
Я почувствовал, как схлынуло напряжение. Я даже не осознавал, что так крепко вцепился в рулевое весло. Потом я нагнулся, взял протянутый Дуддой кубок с элем и осушил его.
— Ты по-прежнему в опасности, господин, — ухмыльнулся он.
— Да?
— Рифы! Скалы! Это место может разнести твой корабль в щепы! Лучше выставь человека на носу, господин. Залив только внешне безобиден, а так — полон подводных камней!
И полон врагов. Заметивший нас неприятель не погнался за нами, поскольку решил, что нас прислал Рагналл, и ограничился тем, что ждал, пока мы объявим, по какому делу приплыли. Огромный боевой топор на носу и еще больший на парусе усыпили их бдительность, и я надеялся, что этим кроваво-красным символам удастся обмануть и остальные корабли, поджидающие где-то впереди.
И мы продолжили грести в сторону рая. Мне редко доводилось видеть место столь прекрасное или со столь пышной зеленью. Залив усеивали островки с лежбищами котиков, под веслами мелькали рыбы, а птиц было неисчислимое множество. Холмы были невысокими, трава сочной, а по краям залива выстроились верши. Здесь точно никто не голодал. Весла медленно погружались, и Сэброга с легким трепетом скользила по гладкой воде. След, оставляемый кораблем, расширился, на нем покачивались утки, гуси и чайки.
На пути нам встретилось несколько грубых рыбачьих лодок, в каждой сидело не более трех человек, и все поспешили от нас прочь. Берг, который, несмотря на рану в бедре, отказался остаться в Честере, стоял высоко на носу, одной рукой обхватив носовое украшение в виде топора, и наблюдал за водой. Я беспрестанно оглядывался, чтобы узнать, не бросились ли в погоню замеченные нами на входе в залив два корабля, но их мачты не шелохнулись. Где-то на берегу промычала корова. Укутанная в платок женщина, что собирала на берегу моллюсков, смотрела, как мы проплываем. Я помахал ей рукой, но она не обратила на меня внимания.
— Так где же Сигтрюгр? — спросил я Видарра.
— На западном берегу, господин. Точное место он не смог припомнить, но над западным берегом залива вился дымок, так что мы взяли курс прямиком на этот далекий ориентир. Продвигались мы медленно, опасаясь подводных рифов и скал. Берг подавал нам знак рукой, но несмотря на это, весла правого борта дважды проскрежетали по скалам. Слабый ветерок стих, и парус опал, но я не спустил его, оставив висеть в знак того, что корабль принадлежит Рагналлу.
— Там, — произнес Финан, указывая вперед.
За низким островом он увидел мачту. Насколько мне было известно, Орвар держал в заливе два корабля, предположительно, один – к северу от Сигтрюгра, второй – к югу. Очевидно, попытка нападения на форт Сигтрюгра провалилась, поэтому задачей кораблей стало задерживать любые суденышки, везущие еду осажденному гарнизону. Я опоясался Вздохом Змея и скрыл его под грубым плащом из коричневой шерсти. — Хочу, чтобы ты стоял рядом, Видарр, — сказал я, — и меня зовут Ранульф Годриксон.
— Ранульф Годриксон, — повторил он.
— Датчанин, — уточнил я.
— Ранульф Годриксон, — повторил он снова.
Я передал рулевое весло Дудде, который, даже нахлебавшись эля, оставался весьма способным рулевым.
— Когда доберемся до этого корабля, — произнес я, кивая в сторону далекой мачты, — я хочу, чтобы мы встали борт о борт. Если он нам не позволит, то сломай ему весла, но не слишком увлекайся, они нам еще понадобятся. Просто правь так, чтобы носы кораблей соприкоснулись.
— Борт о борт, — подтвердил Дудда.
Я послал Финана с двадцатью воинами на нос Сэброги, где они скрючились или легли. Никто не надел шлемов, кольчуги скрывались под плащами, а щиты остались на палубе. На первый взгляд мы не были готовы к битве.
Далекий корабль уже заметил нас. Он появился из-за маленького острова, и я увидел, как солнце вспыхивает на поднимающихся из воды мокрых веслах. Когда корабль развернулся к нам, на носу мелькнуло что-то белое. Дракон или орел, трудно разобрать, что именно.
— Это корабль Орвара, — сказал Видарр.
— Хорошо.
— Хрёсвельг, — произнес он.
Я улыбнулся, услышав имя. Хрёсвельг — орел, что сидит на верхушке древа жизни Иггдрасиль. Эта злобная птица следит как за богами, так и за людьми и всегда готова, расправив крылья, напасть и растерзать когтями или клювом. Задача Орвара состояла в том, чтобы наблюдать за Сигтрюгром, но сейчас растерзают самого Хрёсвельга.
Мы убрали парус, кое-как привязав его к большой рее.
— Когда скажу, — обратился я к гребцам, — гребите медленно! Гребите невпопад! Притворитесь, будто устали!
— Да мы и так устали, — отозвался кто-то.
— Христиане! Спрячьте свои кресты! — я смотрел, как они поцеловали талисманы и спрятали их под кольчуги. — А когда мы атакуем, то сделаем это быстро! Финан!
— Господин?
— Мне нужен по крайней мере один пленник. Кто-нибудь посмышлёней.
Мы продолжили грести. Гребли так, как и подобает усталым людям. Когда мы сблизились, я разглядел орла на носу Хрёсвельга, птичьи глаза были выкрашены белой краской, а кончик загнутого клюва – красной. На носу стоял мужчина, по-видимому, наблюдая за подводными рифами, как и Берг. Я попытался сосчитать весла и предположил, что их не более двенадцати с каждой стороны.
— И помните, — прокричал я, — вы должны выглядеть уставшими. Мы хотим застать их врасплох!
Я подождал еще десять ленивых гребков.
— Сушить весла!
Весла неуклюже поднялись. На мгновение воцарилась суматоха, когда длинные весла втащили внутрь и положили по центру Сэброги, а потом корабль выровнялся, когда мы поплыли вдоль берега. Кто бы ни командовал другим кораблем, он заметил, что мы намерены сделать, и проделал то же самое. Отличный образчик мореходного искусства — большие корабли мягко скользили навстречу друг другу. Мои люди развалились на скамьях, но их руки уже сжимали рукояти мечей или топоров.
— Окликни их, — приказал я Видарру.
— Ярл Орвар! — выкрикнул он.
— Видарр, — проревел голос с кормы Хрёсвельга, и человек помахал рукой, — это ты? Ярл с тобой?
— Ярл Ранульф!
Это имя ни о чем не говорило Орвару, но пока он не стал вдаваться в подробности.
— Зачем вы здесь? — обратился он к нам.
— А как ты думаешь?
— Вы приплыли за шлюхой Сигтрюгра? Так идите и возьмите её! — Орвар сплюнул через борт.
— Она нужна ярлу, — прокричал я на датском, — он не может ждать!
Орвар снова сплюнул. Этот мужчина крепкого телосложения, седобородый и загорелый, стоял рядом со своим рулевым. На Хрёсвельге было гораздо меньше людей, чем на Сэброге — около пятидесяти.
— Ждать шлюху осталось недолго, — прокричал он в ответ, когда два корабля сблизились, — они скоро начнут голодать!
— Как здесь можно голодать? — спросил я, когда из воды выпрыгнула рыба, вспыхнув серебристой чешуей. — Нам придётся на них напасть!
Орвар пробирался между скамейками гребцов, направляясь на нос Хрёсвельга, чтобы получше нас разглядеть.
— Кто ты? — спросил он.
— Ранульф Годриксон, — прокричал я в ответ.
— Никогда о тебе не слышал, — прорычал тот.
— А я о тебе слышал.
— Тебя послал ярл?
— Он устал ждать, — сказал я.
Теперь мне не приходилось кричать, поскольку корабли уже находились в нескольких шагах и медленно сближались.
— Так сколько воинов должны погибнуть, чтобы он мог раздвинуть ноги этой сучке? — потребовал ответа Орвар, и тут корабли соприкоснулись бортами, а мои люди схватились за верхний пояс обшивки Хрёсвельга и притянули его к правому борту Сэброги.
— Вперед! — прокричал я.
С кормы я не мог перепрыгнуть через брешь между бортами, но поспешил вперед, когда первый мой воин поднялся, обнажив оружие. Их повел Финан, с обнаженным мечом прыгнув через разделяющую корабли воду.
Прыгнул, чтобы начать резню.
В команде Хрёсвельга оказались достойные люди, храбрецы, северные воины. Они заслуживали лучшего. Они не были готовы к битве. Мгновением ранее они с ухмылками приветствовали нас, а теперь умирали. Лишь немногим удалось добраться до оружия. Мои люди, как гончие, лавиной хлынули через борт и начали убивать. Они мгновенно вырезали воинов по центру Хрёсвельга, расчистив пространство в его утробе. Финан повел людей на корму, а я возглавил атаку на украшенный орлом нос. К этому времени некоторым из людей Орвара удалось схватить мечи и топоры, но на них не было кольчуг. Кто-то ткнул меня мечом в бок, но удар не пробил кольчугу. Я наотмашь рубанул Вздохом Змея, основанием клинка поразив противника в шею. Воин рухнул, и мой сын прикончил его ударом Воронова Клюва. Стоящие перед нами воины попятились, спотыкаясь о скамьи гребцов, а некоторые даже предпочли перемахнуть за борт, нежели противостоять нашим окровавленным клинкам. Орвара я не видел, но слышал, как кто-то кричал:
— Нет! Нет! Нет! Нет!
С палубы на меня устремился юнец, нацелив обхваченный обеими руками меч мне в живот. Я отбил выпад Вздохом Змея и пнул ему коленом в лицо, а потом заехал в пах.
— Нет! Нет! — все еще слышался голос.  Юнец ударил меня, и я, споткнувшись о канат, растянулся на палубе. Двое моих воинов незамедлительно шагнули вперед, заслонив меня. Эдгер вогнал острие меча юнцу в рот и резко дернул меч вниз, к палубе. Видарр протянул мне руку и помог подняться. Голос по-прежнему не смолкал.
— Нет! Нет!
Я ударил Вздохом Змея человека, замахнувшегося на Эдгера топором. Воин завалился на спину. Я уже собирался вогнать ему в грудь Вздох Змея, как внезапно кто-то вырвал из его руки топор, и я заметил, что Орвар проложил себе путь с носа корабля и теперь стоит на скамье над поверженным воином.
— Нет, нет! — прокричал мне Орвар, но понял, что выбрал неверные слова, поскольку бросил топор и развел руки в стороны.
— Я сдаюсь! — воскликнул он — Сдаюсь!
На обращенном ко мне лице застыла маска изумления и боли.
— Я сдаюсь! — повторил он. — Прекратите сражаться!
— Прекратить битву! — теперь настал мой черед кричать. — Хватит!
Палуба стала скользкой от крови. Раненые стонали, кричали и звали матерей, пока два корабля, сцепившиеся вместе, мерно покачивались в безмятежных водах залива. Один из воинов Орвара перегнулся за борт Хрёсвельга, и его вырвало кровью.
— Прекратить битву! — эхом подхватил мой приказ Финан.
Орвар по-прежнему не сводил с меня взгляда, потом взял меч у одного из своих людей, сошел со скамьи для гребцов и протянул мне меч рукоятью вперед.
— Я сдаюсь, — повторил он. — Сдаюсь, ублюдок.
И теперь у меня было два корабля.

Глава десятая

Воду окрасило красное пятно. Оно уплывало вдаль, розовея и мало-помалу исчезая. Палубу Хрёсвельга покрывал густой слой крови, воняло кровью и дерьмом. Там оказалось шестнадцать мертвецов и восемь пленников, остальная команда Орвара бултыхалась в кровавой воде, цепляясь за весла, что плыли неподалеку от корабля. Мы втащили этих людей на борт, обыскали их и трупы, забрав монеты, серебро и всё ценное. Сложили добычу и захваченное оружие к мачте Сэброги, рядом с ней сидел и Орвар, наблюдая, как первого мертвеца из его команды выбросили за борт Хрёсвельга, который все еще был привязан к большему кораблю.
— Кто ты такой? — спросил он меня.
— Я и есть отец этой сучки, — произнес я.
Он вздрогнул и на секунду зажмурился.
— Утред Беббанбургский?
— Утред.
Он засмеялся, что меня удивило, хотя смех этот был горьким и лишенным какой-либо радости.
— Ярл Рагналл принес в жертву Тору вороного жеребца, прося о твоей смерти.
— Жеребец умер как надо?
Он покачал головой.
— Они всё испортили — потребовалось аж три удара молота.
— Не так давно мне подарили вороного жеребца, — сказал я.
Он снова вздрогнул, признав, что боги мне благоволят, а жертву Рагналла отвергли.
— Значит, боги тебя любят, — сказал он, — тебе повезло. Он был примерно моего возраста, то есть старым. Седой, морщинистый и суровый. В седую с темными прядями бороду были вплетены костяные кольца, в ушах он носил золотые кольца, а еще толстую золотую цепь с золотым молотом на шее, пока мой сын ее не снял.
— Обязательно было их убивать? — спросил он, глядя на обнаженные трупы, плывущие по красноватой воде.
— Ты держишь в осаде мою дочь, — гневно ответил я, — и внучку. И что прикажешь мне делать? Расцеловать тебя?
Он неохотно кивнул, признавая справедливость моего гнева.
— Но они были славными воинами, — сказал он и поморщился, когда с борта Хрёсвельга сбросили очередной труп. — А как ты захватил Окстивар? — спросил он.
— Окстивар?
— Его корабль! — он стукнул по мачте. — Этот корабль!
Так вот как звали Сэброгу — Окстивар. Это означало «топор богов» и было хорошим именем, но Сэброга лучше.
— Тем же способом, что и отогнал Рагналла от Честера, — ответил я, — победил его в битве.
Он нахмурился, словно оценивая, сказал ли я правду, и снова грустно рассмеялся.
— С тех пор как ярл уехал, мы не получали от него вестей. Он жив?
— Да, но ненадолго.
Он поморщился.
— Как и я, правда? — он подождал ответа, но я молчал, и он снова постучал по мачте. — Он любит этот корабль.
— Любил, — поправил я. — Но слишком сильно перегрузил нос.
— Он вечно так поступает, — кивнул Орвар. Но ему нравится смотреть, как взмокают гребцы, это его веселит. Он говорит, что так они станут только крепче. Его отец был таким же.
— А Сигтрюгр? — спросил я.
— А что Сигтрюгр?
— Он любит нагружать команду?
— Нет, — ответил Орвар, — он лучший из братьев.
Ответ меня удивил, не потому что я плохо думал о Сигтрюгре, а потому что Орвар служил Рагналлу, и принесенная клятва предполагала другой ответ.
— Лучший из братьев? — переспросил я.
— Люди его любят, — заявил Орвар, — и всегда любили. Он щедр. Рагналл жесток, а Сигтрюгр щедр. Ты должен это знать, ведь он женат на твоей дочери!
— Он мне нравится, — сказал я, — и похоже, что и тебе тоже.
— Да, — легко признался он, — но я присягнул Рагналлу.
— У тебя был выбор?
Он покачал головой.
— Так приказал их отец. Некоторые присягнули Рагналлу, некоторые — Сигтрюгру. Думаю, ярл Ивар решил, что они мирно разделят земли, но стоило ему умереть, как они набросились друг на друга, — Орвар посмотрел на плывущие тела. — И вот я здесь, — он глядел, как я разбираю захваченное оружие, взвешивая в руке мечи один за другим. — Так теперь ты меня убьешь? — спросил он.
— У тебя есть идея получше? — спросил я с сарказмом.
— Либо меня убьешь ты, либо ирландцы, — мрачно произнес Орвар.
— Я считал вас союзниками.
— Союзники! — презрительно фыркнул он. — Они согласились напасть на форт со стороны суши, а мы с берега, но сволочи так и не явились. Я потерял двадцать три человека! Проклятые ирландцы заявили, что получили дурное предзнаменование, — он сплюнул. — А я не верю, что они вообще когда-либо собирались атаковать! Просто солгали.
— Так они не станут атаковать из-за проклятья моей дочери? — поинтересовался я.
— Она их напугала, это точно, но я всё же думаю, что они просто хотели, чтобы мы дрались, а они бы добили выживших. И тогда отвели бы твою дочь к... — он не закончил фразу. — Мы сражаемся, — мрачно произнес он, — а победа досталась бы им. Глупцами их не назовешь.
Я поднял взгляд на белые облачка, спокойно плывущие по чистому голубому небу. Солнце заливало сверкающие зеленые поля. Я понимал, почему люди так стремятся завладеть этой землей, но знал Финана достаточно долго, чтобы удостовериться, что здесь не так-то легко осесть.
— Не понимаю, — сказал я Орвару. — Тебе нравится Сигтрюгр, ты не доверяешь союзникам, так почему бы тебе просто не заключить с ним мир? Почему не присоединиться к Сигтрюгру?
Орвар глядел на воду, но теперь оторвал от нее взгляд и посмотрел на меня.
— Потому что Рагналл взял мою жену в заложницы.
При этих словах я поморщился.
— И детей, — продолжал Орвар. — Взял мою жену и детей, а вместе с ними и жену Бьярка.
— Бьярка?
— Бьярка Нельсона, — объяснил он, — кормчего на Нидхёгге, — он мотнул головой на север, и я понял, что Нидхёгг, должно быть, это второй корабль, преградивший путь Сигтрюгру, этот кивок сообщил, что корабль где-то на севере залива. Если Хрёсвельг — это орел, восседающий на вершине древа жизни, то Нидхёгг — змей, что обвивает его корни, злобное создание, грызущее тела обесчещенных воинов. Странное имя для корабля, но вселяющее страх во врагов, подумал я. Орвар нахмурился. — Думаю, ты и его хочешь захватить?
— Конечно.
— И не можешь рисковать, чтобы кто-нибудь из нас криком предупредил Нигхёгга, — предположил он, — но почему хотя бы не позволить нам умереть с мечом в руках? — он умоляюще взглянул на меня. — Молю тебя, господин, позволь нам умереть, как подобает воинам.
Я отобрал среди захваченного оружия лучший меч. С длинным клинком, изящной резной рукоятью из кости и крестовиной в форме топоров. Я взвесил его в руке, он мне понравился.
— Это твой?
— А до меня принадлежал моему отцу, — ответил он, не сводя глаз с клинка.
— Так скажи мне, что ты должен был сделать, чтобы вернуть семью обратно?
— Отдать Рагналлу твою дочь, конечно же. Что же еще?
Я развернул меч, протягивая рукоять Орвару.
— Тогда почему бы так и не поступить? — спросил я.
Он уставился на меня.
И я объяснил.
Я нуждался в воинах. Нуждался в армии. Этельфлед годами отказывалась пересекать границу Нортумбрии, за исключением набегов для наказания датчан и норвежцев, угоняющих скот и рабов из Мерсии. Подобная месть могла быть жестокой, но оставалась всего лишь набегами, а не вторжением. Она хотела сначала обезопасить Мерсию, построить вдоль северной границы цепь бургов, но отказывалась захватывать земли в Нортумбрии, подчиняясь тем самым просьбе брата.
Эдуард Уэссекский доказал, что он достаточно неплохой король. Конечно, не ровня отцу. Ему не хватало яркого ума Альфреда, его целеустремленной решимости уберечь как саксов, так и христианство от северян-язычников, но Эдуард продолжал дело отца.
Он повёл армию западных саксов в Восточную Англию, где отвоевывал земли и строил бурги. Земли под властью Уэссекса медленно расширялись на север, и саксы селились на ранее принадлежавших датским ярлам землях. Альфред мечтал о едином королевстве, королевстве саксов-христиан под властью христианского короля-сакса, королевстве, говорящем на языке саксов.
Альфред называл себя королем всех, кто говорит по-английски, что не совсем то же самое, что быть королем Инглаланда, но эта мечта, мечта о единой стране, медленно сбывалась.
Но чтобы мечта сбылась полностью, нужно было подчинить норвежцев и датчан в Нортумбрии, а именно на это Этельфлед и не решалась. Она боялась не риска, а недовольства своего брата и церкви. Уэссекс гораздо богаче истерзанной войной Мерсии. Серебро западных саксов подпитывало войска Этельфлед, золото западных саксов наполняло мерсийские церкви, и Эдуард не хотел, чтобы сестру сочли более могущественным правителем, чем его самого.
Если Нортумбрия и будет завоевана, то армию поведёт Эдуард, он и прославится, поэтому он запретил сестре вторгаться в Нортумбрию без него, а Этельфлед, зная, как она зависит от золота брата, и не желая его обидеть, довольствовалась тем, что вернула земли северной Мерсии.
«Придёт время, — любила она говорить, — когда объединенные армии Мерсии и Уэссекса триумфальным маршем пройдут до шотландской границы, и когда это произойдет, появится новая страна, не Уэссекс, не Мерсия, не Восточная Англия, не Нортумбрия, а Инглаланд».
Все это могло стать правдой, но для меня события развивались слишком медленно. Я старею. В костях угнездилась боль, борода поседела, а в сердце еще жила давняя мечта. Я хотел Беббанбург. Беббанбург принадлежал мне. Я был и есть лорд Беббанбурга.
Беббанбург принадлежал моему отцу, и отцу моего отца, и будет принадлежать моему сыну и его сыну. Беббанбург лежал в глубине Нортумбрии. Чтобы осадить его, захватить замок у моего двоюродного брата, чей отец украл его у меня, я должен оказаться в Нортумбрии. Мне нужно осадить замок, и я не мог надеяться сделать это, пока меня окружает орда разочарованных норвежцев и мстительных датчан.
Однажды я уже попытался захватить Беббанбург, высадившись с моря, но попытка провалилась. Я поклялся, что в следующий раз приведу целую армию, а для этого сначала придётся захватить земли вокруг крепости, что означало также победить северян, под властью которых и находилась эта территория. Мне нужно завоевать Нортумбрию.
А это значит, мне нужна армия.
Идея пришла мне в голову, когда я легкомысленно заявил Финану, что моим искупительным подарком Этельфлед станет Эофервик, имея в виду, что так или иначе я изгоню войска Рагналла из этого города.
Но сейчас я внезапно четко представил себе эту идею.
Мне нужен Беббанбург. Чтобы заполучить его, нужно победить северян Нортумбрии, а чтобы победить их, мне нужна армия.
И если Этельфлед не позволяет использовать мерсийскую армию, я использую армию Рагналла.
Крепость Сигтрюгра была почти островом — крутой горб каменистой земли, выступающий из вод залива, защищенный со стороны моря отмелями, островками и скалами. Подход со стороны суши оказался еще хуже. Единственный путь к этому скалистому горбу — низкий и узкий перешеек едва достаточной ширины для шести человек в ряд.
Даже если нападавшие и ухитрятся преодолеть перешеек, им предстоял крутой подъем на вершину, где возвышалась крепость Сигтрюгра. Такой же подъем за узким берегом поджидал атакующих с моря. Чтобы добраться до этого берега, кораблю сначала требовалось протиснуться через извилистый канал, что изгибался с южной стороны, но как только нападавшие спрыгивали с носа корабля, то наталкивались на высокие обрывы и крутые склоны, над которыми поджидали защитники крепости.
Мыс походил на Беббанбург — место, способное вогнать атакующего в тоску, хотя в отличие от Беббанбурга у крепости не было стен, потому что они и не требовались скалистой возвышенности, над которой вился дым от кухонных костров на широкой зеленой вершине холма.
Сэброга приблизилась к крепости с юга, осторожно нащупывая путь между скрытыми рифами и скалами. Гербрухт стоял на носу, проверяя воду веслом, и кричал, когда лопасть ударялась о скалу. Только двенадцать человек гребли, больше и не требовалось, потому что мы не осмеливались двигаться быстро. Мы могли только тихо пробираться мимо препятствий.
Гарнизон Сигтрюгра увидел наш корабль, забитый воинами, сверкающий оружием, с большим красным топором Рагналла на носу. Они узнают Сэброгу и подумают, что либо сам Рагналл прибыл их прикончить, либо послал одного из своих наиболее доверенных ярлов.
Я наблюдал, как гарнизон крепости построился в стену из щитов на склоне холма, и слушал грохот оружия об ивовые щиты. Стяг Сигтрюгра — красный топор, как и у его брата — реял выше на холме, и мне показалось, что я заметил стоящую рядом Стиорру. Светлые волосы её мужа сияли на солнце, он протиснулся сквозь стену из щитов и прошагал полпути вниз к берегу.
— Придите и умрите! — проревел он с вершины одной из многочисленных скал. — Присоединяйтесь к своим друзьям! — он махнул обнаженным мечом, и я увидел человеческие головы, расставленные на скалах вдоль берега. Как я поприветствовал Рагналла отрубленными головами в Эдс-Байриге, так и Сигтрюгр приветствовал посетителей своего убежища.
— Головы мертвецов, — произнес Финан.
— И что?
— Головы! Дважды подумаешь, прежде чем пройдешь за стену из черепов, — Финан перекрестился.
— Мне нужно больше голов! — прокричал Сигтрюгр. — Так принесите же мне свои! Прошу!  За его спиной мечи громыхнули о щиты. Никто из нападавших не мог надеяться выжить в атаке на эту скалу, если только не приведет на берег целую армию и не задавит числом немногочисленных защитников, а это было невозможно. На берегу места хватало только для трех-четырех кораблей, и эти корабли были бы вынуждены подплывать по одному промеж преград. Мы потихоньку продвигались, и не однажды киль Сэброги натыкался на скалы, а нам приходилось грести назад и пытаться снова, пока Гербрухт выкрикивал указания.
— Чтобы вам было попроще, — проорал Сигтрюгр, — мы позволим вам высадиться!
Зять стоял на утесе рядом с одной из возвышенностей. Длинные золотистые волосы свисали ниже плеч, которые трижды обвивала золотая цепь. Он был в кольчуге, но без шлема и щита. В правой руке Сигтрюгр держал меч и улыбался, предвкушая битву. Он знал, что победит. Я вспомнил, что молодой Берг описывал его как бога войны, и хотя он оказался в ловушке и осажден, но был великолепен.
Я прошел вперед, приказал Гербрухту освободить место и забрался на небольшую площадку прямо под украшенным топором носом. Я надел простой шлем с опущенными нащечниками, и Сигтрюгр принял меня за Орвара.
— Добро пожаловать обратно, Орвар! Ты привел мне еще больше воинов на погибель? Разве в прошлый раз ты потерял недостаточно?
— Я что, похож на Орвара? — проревел я в ответ. — Одноглазый болван! Отрыжка козья! Мне что, и второй глаз тебе выколоть?
Зять вытаращил глаза.
— Разве отец не может навестить свою дочь без оскорблений со стороны пустоголового одноглазого засранца? — прокричал я.
Он поднял руку, призвав своих людей прекратить стучать по щитам, но по-прежнему не сводил с меня взгляда. Стук мечей по щитам медленно стих.
Я снял шлем и кинул его Гербрухту.
— Разве такого приема достоин любимый тесть? — спросил я. — Я проплыл такой путь, чтобы спасти твою никчемную задницу, а ты тут меня жалкими оскорблениями встречаешь? Почему не осыпаешь меня золотом и серебром, неблагодарный одноглазый слизняк?
Он расхохотался и пустился в пляс. Поскакав немного, он остановился и раскрыл объятия.
— Невероятно! — прокричал зять.
— Что невероятно, козий помет?
— Что саксу удалось привести из Британии корабль в целости и сохранности! В дороге не было страшно?
— Так же страшно, когда дрался с тобой, — съязвил я.
— Наложил в штаны, значит? — ухмыльнулся он.
— Мы позаимствовали корабль у твоего братца! — рассмеялся я.
— Вижу! — он вложил меч в ножны. — Теперь ты в безопасности! Отсюда до берега уже глубоко!
— Гребите! — крикнул я гребцам, те распрямились на скамьях, Сэброга пролетела последние несколько ярдов и выскочила на гальку. Я сошел с рулевой площадки, перевалился через правый борт, плюхнулся в воду, что доходила до бедер, и чуть не потерял равновесие, но Сигтрюгр спрыгнул со своего валуна, протянул руку, втащил меня на берег и обнял.
Даже отсутствие глаза не умаляло его красоты – ястребиное лицо, светлые волосы, всегда улыбающийся, и я прекрасно понимал, почему Стиорра уплыла с ним из Британии. Я искал для нее мужа среди воинов Мерсии и Уэссекса, того, кто бы соответствовал ей по уму и неистовой пылкости, но она сама сделала выбор и вышла замуж за моего врага, который теперь стал союзником. Я был рад его видеть, даже удивлен той волной удовольствия, что почувствовал.
— Ты, похоже, не спешил, господин, — весело сказал он.
— Я знал, что тебе ничто серьезное не угрожало, — ответил я, — так с чего было спешить?
— Потому что у нас эль кончился.
Он повернулся и прокричал стоявшим на скалистом склоне.
— Можете спрятать мечи! Эти мерзавцы — наши друзья! — он дернул меня за локоть. — Пойдем, познакомишься с внучкой, господин.
Но Стиорра пришла сама, ведя девочку за руку, и признаюсь, у меня перехватило дыхание. Но слезы застлали мне глаза не при виде ребенка. Я никогда не любил маленьких детей, даже собственных, но любил свою дочь и понимал, почему Рагналл развязал ради нее войну. Стиорра стала женщиной, статной и уверенной, так похожей на мать, что мне было больно на нее смотреть. Стиорра, улыбаясь, подошла и почтительно присела.
— Отец, — сказала она.
— Я не плачу, — сказал я, — просто соринка попала в глаз.
— Да, отец, — ответила она.
Я обнял её и привлек к себе. На ней было темное платье из прекрасно вытканного полотна, а поверх него — черный шерстяной плащ. С шеи свисал молот из слоновой кости с золотым ожерельем вокруг. Волосы Стиорра зачесала высоко, сколов заколками из золота и слоновой кости. Она шагнула назад, чтобы подвести ближе дочь.
— Твоя внучка, — сказала она, — Гизела Сигтрюгрдоттир.
— Попробуй еще выговорить такое.
— Характер не слаще.
Я посмотрел на девочку, которая была так похожа на свою мать и бабушку. Смугленькая, с большими глазами и черными волосами. Она смотрела серьезно, но поскольку нам было нечего друг другу сказать, мы оба молчали. Стиорра посмеялась над нашим немым знакомством и повернулась поприветствовать Финана. Мои люди уже швартовали Сэброгу, длинными канатами привязывая её к валунам.
— Ты, наверное, захочешь оставить людей на борту, — сказал Сигтрюгр. — Два корабля моего брата стерегут залив. Хрёсвельг и Нидхёгг.
— Хрёсвельг теперь наш, — ответил я, — скоро и Нидхёгг станет. Оставшиеся два тоже захватим.
— Ты захватил Хрёсвельг? — спросил он, удивленный известием.
— А ты разве не видел? — спросил я, но глянув на юг, заметил, что острова скрыли из виду встречу Сэброги с Хресвёльгом.
— К завтрашнему утру у нас будет пять кораблей, — сказал я, — но с их и моей командами, вдобавок к твоим людям, корабли будут переполнены! Правда, если продержится хорошая погода, нам ничто не грозит. Или ты решил здесь остаться?
— Их команды? — спросил он, пытаясь осмыслить услышанное.
— Твои, — ответил я, намеренно сбивая зятя с толку ворохом добрых вестей.  Сигтрюгр посмотрел мне через плечо, и обернувшись, я увидел, что из-за мыса показался Хрёсвельг. Орвар вновь занял место кормчего. Я продолжал смотреть, и вскоре вслед за Хрёсвельгом последовал второй корабль.
— Должно быть, Нидхёгг, — сказал я Сигтрюгру.
— Он самый.
— Орвар Фрейрсон присягнет тебе на верность. Полагаю, Бьярк тоже, как и каждый член их команды. Если кто откажется, предлагаю бросить их на острове, если только ты не решишь их убить.
— Орвар присягнет на верность? — удивился он.
— Подозреваю, что Бьярк тоже.
— Если Орвар с Бьярком присягнут, — нахмурился Сигтрюгр, пытаясь уловить значимость сказанного, — то их команды тоже. Все до единого.
— Орвар уверен, ему удастся уговорить оба оставшихся корабля последовать его примеру.
— А как тебе удалось уговорить... — начал было зять, но смолк, всё еще пытаясь понять, каким образом судьба вдруг переменилась. Он проснулся в осаде, а теперь располагал небольшим флотом.
— Как? — переспросил я. — Предложив ему земли, много земель. Кстати, твои земли, но не думаю, что ты станешь возражать.
— Мои земли? — спросил он, окончательно сбитый с толку.
— Я сделаю тебя королем Эофервика, — заявил я с таким видом, словно каждый день этим занимался, — и всей Нортумбрии. Не надо благодарностей! Но зять и не пытался меня благодарить, просто пораженно уставился.
— Но будет несколько условий! А пока мы должны снарядить корабли в путь. Стало быть, придется выкинуть часть балласта, потому что корабли будут забиты под завязку. Мне сказали, что погода в этих краях способна перемениться во мгновение ока, но теперешняя, похоже, продержится. Мы должны отбыть как можно скорей. Дудда советует отплыть во время отлива, так что, может, завтра утром?
— Дудда?
— Мой кормчий, — пояснил я, — обычно пьян в дым, но на нем это не сказывается. Значит, завтра утром?
— Куда мы направляемся? — спросил Сигтрюгр.
— В Кайр Лигвалид.
Зять тупо на меня уставился. Очевидно, он никогда не слышал про это место.
— Кайр, как там его, где это? — спросил Сигтрюгр.
— В той стороне, — махнул я на восток, — день пути.
— Королем Нортумбрии? — спросил он, пытаясь понять, что я предлагаю.
— Если ты согласен, то я сделаю тебя королем Нортумбрии. Вернее королем Эофервика, но владелец этого престола обычно зовется и королем Нортумбрии. Твой брат считает, что теперь он — тамошний король, но вместе мы сумеем вогнать его в могилу. Хрёсвельг только что пристал к берегу, и Орвар, спрыгнув с носа корабля, неловко побрел по скалистому берегу.
— Он или убьет тебя, — сказал я, наблюдая за Орваром, — или преклонит пред тобой колено.
Орвар, которому вернули золотую цепь, так же как его людям — оружие, монеты, серебро и талисманы, пересек узкую полоску берега. Почтительно, но вместе с тем смущенно кивнув Стиорре, он заглянул в глаз Сигтрюгру.
— Господин?
— Ты принес клятву моему брату, — сурово произнес Сигтрюгр.
— А твой брат взял мою семью в заложники, — ответил Орвар. — Ни один лорд не должен так поступать.
— Верно, — согласился Сигтрюгр. Он посмотрел, как к берегу пристал Нидхёгг, носом прохрустев по гальке. Кормчий Бьярк спрыгнул с корабля и взглянул на обнажающего меч Сигтрюгра. Клинок с шипением вышел из ножен. На короткий миг показалось, будто Сигтрюгр угрожает Орвару мечем, но потом он опустил клинок, погрузив в гальку.
— Ты знаешь, что делать, — сказал он Орвару.
На глазах у команд Хрёсвельга и Нидхёгга Орвар опустился на колено и положил свои руки на сжимающие меч руки Сигтрюгра. Орвар вздохнул, но прежде чем принести клятву, взглянул на меня.
— Обещаешь, что моя семья останется в живых, господин?
— Обещаю сделать всё, что в моих силах, чтобы твоя семья осталась жива и невредима, — я коснулся молота на шее. — Клянусь Тором и жизнью моей семьи.
— Как ты сдержишь эту клятву? — спросил меня Сигтрюгр.
— Отдав Рагналлу твою жену, как же еще? А теперь позволь ярлу Орвару принести тебе клятву.
И на берегу безмятежного залива, под бело-голубым небом клятвы были произнесены.
Не трудно быть лордом, ярлом или королем, но трудно быть предводителем.
Большинство желает за кем-то следовать и требует от своего предводителя процветания. Мы раздаем браслеты, золото, земли, серебро, рабов, но одного этого недостаточно. Людей надлежит вести. Брось их на несколько дней на произвол судьбы, и они заскучают. А заскучавший воин доставляет неприятности. Воинов следует удивлять, ставить перед ними задачу, которую они считают непосильной. И они должны бояться.
Предводитель, который не внушает страха, не может править. Но одного страха недостаточно. Тебя должны любить. Когда ведешь стену из щитов, когда враг выкрикивает угрозы, когда клинки стучат по щитам, когда должна пролиться кровь, а вороны кружат в предвкушении мертвечины, то воин, любящий своего предводителя, будет сражаться лучше того, кто только боится. В это мгновение мы — братья, сражаемся друг за друга, и воин должен знать, что его предводитель пожертвует жизнью, чтобы спасти своих людей.
Этому меня научил Рагнар, который вел за собой остальных с радостью в душе, хотя его тоже боялись. Кьяртан, его непримиримый враг, умел править только с помощью страха, и Рагналл тоже. Те, кто властвуют только с помощью страха, могут стать великими королями, могут править столь необъятными землями, что не будет видно края, но их могут одолеть. Одолеть люди, сражающиеся как братья.
— Брат предложил мне править островами, для себя же оставил корону Британии, — поведал мне Сигтрюгр той же ночью.
— Островами?
— Морскими островами, — пояснил зять, — что вдоль побережья.
Он махнул на север. Я плавал в тех водах и знал, что к северу от Ирландского моря протянулась целая сеть островов, скал и бушующих волн.
— Скоттам бы это пришлось не по душе, — рассмеялся я. — А скотты доставляют одно беспокойство.
Зять ухмыльнулся.
— Думаю, это и замышлял Рагналл. Я бы сдерживал скоттов за его спиной, а он захватил бы земли саксов, — он смолк, глядя как искры кружатся во тьме. — Мне бы достались скалы, чайки и козлы, ему же — золото, зерно и женщины.
— И ты отказался?
— Согласился.
— Почему?
Он посмотрел на меня единственным глазом. На месте другого виднелся затянувшийся рубец.
— Семья. Этого желал мой отец. Жизнь в Ирландии стала тяжелой, наступило время найти новые земли,— он пожал плечами. — Кроме того, стань я правителем островов, то обратил бы скалы в золото.
— Скалы, водоросли, чаек и козлов? — удивился я.
— Корабли, — хищно осклабился он. Он намекал на пиратство. — Поговаривают, что за морем есть земли.
— Я слышал эти рассказы, — ответил я.
— Только подумай! Новые земли! Ждут, чтобы их заселили.
— Там нет ничего кроме льда и пламени, — возразил я. — Однажды я доплыл туда, где сверкает лед и горы извергают пламя.
— Тогда огнем мы растопим лед.
— А потом что? — спросил я. — Говорят, что есть другие земли, но их населяют чудовища.
— А мы убьем чудовищ, — весело возразил он.
Меня позабавил его пыл.
— Так ты ответил брату согласием?
— Да! Я стал бы Королем Моря, а он — королем Британии, — он замялся. — Но потом брат потребовал Стиорру.
У костра воцарилось молчание. Стиорра слушала нас с непроницаемым лицом, но перехватив мой взгляд, украдкой улыбнулась. Вокруг костра собрались люди, стараясь подслушать разговор, и передавали слова стоявшим поодаль.
— Он потребовал Стиорру, — повторил я.
— Он всегда требует заложников, — сказал Орвар.
— В заложниках держат семьи врагов, а не друзей. — поморщился я.
— Для Рагналла мы все враги. — добавил Бьярк. Он был кормчим Нидхёгга — высоким, стройным норвежцем с длинной, заплетенной в косу бородой, а на каждой щеке было вытатуировано по кораблю.
— Он и твою жену держит заложницей? — спросил я.
— Жену, двух дочерей и сына.
Стало быть, Рагналл властвовал только при помощи страха. Люди его боялись, что неудивительно, поскольку он был грозным предводителем. Но тот, кто правит людьми страхом, должен быть и успешен. Должен вести своих людей от победы к победе, потому что стоит ему только выказать слабость, как он становится уязвим. А Рагналла разбили. Я разгромил его в лесах Эдс-Байрига. Прогнал его с земель Честера. И неудивительно, подумалось мне, что люди, оставленные им в Ирландии, готовы нарушить клятвы.
Возникал и еще один вопрос. Если воин приносит клятву, а господин берет заложников в исполнение сей клятвы, то действительна ли она? Когда воин сцепляет руки поверх моих, когда произносит слова, связывающие его судьбу с моей, он становится братом. Похоже, Рагналл не доверял никому. Он требовал как клятв, так и заложников. Он считал каждого врагом, а никто не станет хранить верность врагу.
Сварт, огромный воин, правая рука Сигтрюгра, проворчал:
— Он не собирался делать леди Стиорру заложницей, — сказал он.
— Верно, — согласился Сигтрюгр.
— Я должна была стать его женой, — сказал Стиорра, — пятой по счёту.
— Он сам тебе это сказал? — спросил я.
— Мне сказала Фулла, — ответила она. — Его первая жена. Она показала мне свои шрамы, — Стиорра говорила очень спокойно. — Отец, ты когда-нибудь бил своих жён?
Я улыбнулся ей сквозь пламя.
— Нет, в этом смысле я слаб.
Она улыбнулась в ответ.
— Я помню, ты говорил, что мужчина не бьёт женщин. Ты часто это говорил.
— Только слабый мужчина бьёт женщин, — сказал я. Некоторые из слушающих мужчин смутились, но спорить не стали. — И насколько же нужно быть сильным, чтобы иметь несколько жён? — продолжил я, поглядывая на Сигтрюгра, и он рассмеялся.
— Я бы не отважился, — сказал он, — она бы избила меня до полусмерти.
— Итак, Рагналл потребовал Стиорру? — подсказал я ему.
— Он пригнал целый флот, чтобы её забрать! Сотни человек! По его словам — имел на это право. Поэтому мы сюда и приехали.
— Сбежали сюда, — сухо уточнила Стиорра.
— У нас было шесть кораблей, — объяснил Сигтрюгр, — а у него — тридцать шесть.
— И что случилось с теми шестью?
— Мы подкупили ими ирландцев, обменяли на зерно и эль.
— Тех самых ирландцев, которых наняли тебя убить? — спросил я. Сигтрюгр кивнул. — И почему же они этого не сделали?
— Потому что не хотят помереть на этих скалах, — ответил он, — а ещё из-за твоей дочери.
Я посмотрел на неё.
— Из-за твоей магии?
Стиорра кивнула и встала — огонь осветил суровое выражение ее лица.
— Пойдём со мной, отец, — сказала она, и я увидел, что люди Сигтрюгра ухмыльнулись какой-то шутке, известной только им. — Отец? — Стиорра кивнула в сторону запада. — Пора.
— Пора?
— Сам всё увидишь.
Я пошёл за ней на запад. Она протянула руку и повела меня вниз по склону, потому что ночь была тёмная, а спуск крутой. Мы шли медленно, глаза приспосабливались к темноте.
— Это я, — тихо сказала она, когда мы добрались до подножия холма.
— Госпожа, — раздался голос из темноты. Очевидно, возле грубой каменной стены, перегораживающей идущую от крепости узкую полосу земли, стояли дозорные. И тут я увидел много костров, горящих вдалеке.
— Сколько людей возле тех костров? — спросил я.
— Сотни, — спокойно ответила Стиорра. — Достаточно, чтобы нас сокрушить, поэтому пришлось использовать другие методы, чтобы их сдержать, — она отпустила мою руку и поднялась на стену. Я с трудом мог её разглядеть. На ней был плащ — чёрный, как ночь и её волосы, но я знал, что она стоит, выпрямив спину, и смотрит на врагов вдалеке.
А потом она запела.
Вернее, она еле слышно пела и постанывала, её голос пугающе скользил вверх и вниз, плача в темноте, а иногда она прекращала петь и тявкала как лисица. Потом замолчала, и во тьме ночи не было слышно ни звука, кроме дуновения ветра. Она снова запела, затявкала коротким резким лаем в сторону запада, а потом её голос превратился в отчаянный вопль, который постепенно превратился в хныканье и полностью затих.
А затем, словно в ответ, горизонт на западе осветился молнией. Не острыми кинжалами молнии Тора, не острыми вспышками гнева, раскалывающими небо, а мерцающими всполохами беззвучной летней молнии. Далёкие и яркие, они сверкнули и погасли, и снова наступила темнота и тишина, таящая угрозу. Вдалеке в последний раз вспыхнул свет, и я увидел ряд белых черепов, тянущийся вдоль стены, где стояла Стиорра.
— Вот, отец, — она вытянула руку, — они снова прокляты.
Я взял её руку и помог спуститься со стены.
— Прокляты?
— Они считают меня ведьмой.
— А это так?
— Они меня боятся, — ответила она. — Я призываю духов умерших, чтобы преследовать их, и они знают, что я говорю с богами.
— Разве они не христиане?
— Христиане, но боятся старых богов, и я держу их в страхе, — она замолчала, уставившись в темноту. — Здесь, в Ирландии, всё немного иначе, — озадаченно произнесла она, — словно старая магия исходит от земли. Ты можешь это почувствовать.
— Не могу.
Она улыбнулась, сверкнув белыми зубами.
— Я умею пользоваться руническими палочками. Меня научила Фулла.
Я отдал ей рунические палочки её матери — тонкие гладкие деревяшки, на которых при гадании появлялись замысловатые узоры, рассказывающие о будущем.
— Они всё тебе говорят? — спросил я.
— Они рассказали, что ты придёшь, что Рагналл умрёт. И кое-что ещё... — она резко остановилась.
— Кое-что ещё? — спросил я.
— Нет, — покачала она головой. — Иногда их трудно прочитать, — небрежно добавила она, взяла меня за руку и повела к костру на вершине холма. — Утром христианские колдуны попытаются избавиться от моей магии. Но не смогут.
— Христианские колдуны?
— Священники, — пренебрежительно сказала она.
— А рунические палочки не рассказали тебе, что твоего старшего брата оскопят?
Она остановилась и посмотрела на меня в темноте.
— Оскопят?
— Он чуть не умер.
— Нет! — воскликнула она. — Нет!
— Это сделала Брида.
— Брида?
— Чёртова сука, что присоединилась к Рагналлу, — горько ответил я.
— Нет! — снова воскликнула она. — Утред был здесь. Он отправился к Рагналлу с миром!
— Теперь его называют отцом Освальдом, — сказал я, — но отцом он никогда не будет.
— Эта Брида, — с яростью спросила она, — она ведьма?
— Она так считает и так говорит.
Дочь с облегчением вздохнула.
— Об этом и сказали рунические палочки, отец, что колдунья должна умереть.
— Это сказали рунические палочки?
— Должно быть, это она, — мстительно сказала Стиорра. Она явно боялась, что руны предсказали её собственную смерть. — И будет она.
И я отправился за ней к костру.
Утром три ирландских священника подошли к узкому перешейку, где на низкой каменной стене стояли черепа. Священники остановились по крайней мере в пятидесяти шагах от черепов, подняли руки и стали читать молитвы. Один из них, с буйной шевелюрой, танцевал по кругу и пел.
— Чего они добиваются? — спросил я.
— Они молятся, чтобы Бог уничтожил черепа, — сказал Финан и перекрестился.
— Они действительно их боятся, — удивлённо заметил я.
— А ты нет?
— Ну, это же всего лишь черепа.
— Это мертвецы! — яростно сказал он. — Разве ты этого не знал, когда положил головы вокруг Эдс-Байрига?
— Да я просто хотел напугать Рагналла, — ответил я.
— Ты поставил стену из черепов, — возразил Финан, — неудивительно, что он оттуда ушёл. А эта? — он кивнул туда, где Стиорра расположила черепа, обращённые вглубь страны. — Эта стена из черепов обладает силой.
— Силой?
— Давай лучше покажу. Он провел меня через холм к яме, окруженной камнями. Она была небольшой, возможно, площадью в шесть футов, но каждый дюйм заполняли кости.  — Лишь Богу известно, сколько времени они уже там, — сказал Финан, — сверху лежала эта плита, — он показал на каменную плиту, что отодвинули от ямы. На поверхности плиты был нацарапан крест, теперь заросший лишайником. Кости разложили так, что длинные пожелтевшие кости ног лежали вместе, а рёбра — кучкой отдельно. Там также виднелись тазовые и кости рук, а вот черепов не было. — Думаю, черепа лежали сверху, — сказал Финан.
— Кто они? — я наклонился, чтобы заглянуть в яму.
— Наверно, монахи. Может быть, их убили, когда появились первые норвежцы? — он повернулся и посмотрел на запад. — А эти несчастные ублюдки их боятся. Это армия мертвецов, их собственных мертвецов! Они захотят получить больше золота, прежде чем пройти за эту стену из черепов.
— Больше золота?
Финан слегка улыбнулся.
— Рагналл заплатил Уи Нейллам золотом, чтобы они захватили Стиорру. Но если им придётся сражаться не только с живыми, но и с мёртвыми, они захотят намного больше того, что он уже дал.
— Мёртвые не сражаются, — возразил я.
Финан презрительно фыркнул.
— Эх вы, саксы! Мне иногда кажется, что вы ничего не знаете! Нет, мёртвые не сражаются, они мстят! Хочешь, чтобы молоко кисло в вымени или посевы высыхали? Чтобы скот пал от вертячки, а дети болели?
Я услышал, как ирландские священники завыли, и подумал, не появились ли в воздухе невидимые духи, сражающиеся магией. Подумав об этом, я прикоснулся к молоту на шее, но потом позабыл о призраках, потому что мой сын закричал.
— Отец! — кричал он. — Корабли!
Я увидел, что последние два корабля появились с юга, и это означало, что Орвар уговорил их команды предать Рагналла. Теперь у меня появился флот и армия.
— Мы должны спасти семью Орвара, — сказал я.
— Мы дали обещание, — согласился Финан.
— Рагналл не таскает их вместе со своими всадниками, — предположил я. — Ты же не захочешь, чтобы женщины и дети тебя отягощали, когда вторгаешься в самую глубь вражеской страны.
— Но он должен держать их в безопасном месте, — сказал Финан
По моему мнению, это означало, что они находятся в Эофервике. Этот город был оплотом Рагналла, его крепостью. Мы знали, что он отослал туда часть армии, по-видимому, чтобы охранять римские стены, пока остальные грабят Мерсию.
— Будем надеяться, они не в Дунхолме, — сказал я. Крепость Бриды была неприступной и располагалась на скале над рекой.
— Будет на редкость трудно снова захватить это место, — сказал Финан.
— Они в Эофервике, — сказал я, молясь, чтобы я оказался прав.
А Эофервик, подумал я, это место, где началась моя история. Где погиб отец. Где я стал лордом Беббанбурга. Где я встретил Рагнара и узнал о древних богах.
Пришло время возвращаться.

Часть третья

Война братьев

Глава одиннадцатая

У меня случались кошмарные плавания. Когда-то я был рабом и ворочал тяжелое весло в бурном море, замерзая в брызгах, борясь с волнами и ветром, толкая корабль к каменистому берегу, покрытому коркой льда. Я почти желал, чтобы море нас поглотило. Мы стонали от страха и холода.
Это плавание оказалось хуже.
Я был на борту Хеахенгеля, корабля Альфреда, когда флот Гутрума погиб во время внезапного шторма, что яростно хлестал море у побережья западных саксов. Завывал ветер, волны превратились в белых демонов, мачты рушились за борт, паруса рвались в клочья, большие корабли тонули один за другим. Крики утопающих стояли у меня в ушах много дней.
Но это плавание оказалось хуже.
Хуже, несмотря на то, что море было спокойно, волны безмятежны, а с запада дул тихий ветерок. Мы не видели врагов. Мы пересекали море — кроткое, как пруд с утками, но каждое мгновение этого плавания было ужасающим.
Мы покинули залив во время прилива, когда бурные потоки, что врывались через стремнины, затихли. Теперь у нас было пять кораблей. Все команды Рагналла на Лох-Куане присягнули в верности Сигтрюгру, но это означало, что пришлось взять их семьи, всех воинов Сигтрюгра и моих. Корабли, рассчитанные на команду в семьдесят человек, несли по две сотни. Они сидели низко в воде, и небольшие волны постоянно перекатывались через борт, так что тем, кто не греб, приходилось вычерпывать воду.
Мы выкинули за борт камни балласта, но корабли всё равно остались опасно перегруженными, они тревожно стонали, стоило только подуть ветерку с севера или юга, и даже удар самой мелкой волны в борт угрожал нас потопить. Мы пробирались по спокойному морю, но ни на мгновение я не чувствовал себя в безопасности. Даже в сильнейший шторм можно грести, бросить вызов богам, но эти хрупкие пять кораблей в тихом море были такими уязвимыми.
Самое худшее мы пережили ночью. Ветер полностью стих, и это могло бы стать нашим спасением, но в темноте мы не видели даже мелких волн, только ощущали, как они перекатываются через борт. Мы медленно и ритмично гребли в темноте и оглушали богов молитвами. Прислушивались к плеску весел, стараясь держаться ближе к другим кораблям, но всё равно молились всем известным богам.
Должно быть, боги услышали, потому что на следующий день все пять кораблей благополучно пристали к побережью Британии. У берега стоял туман, достаточно густой, чтобы скрыть очертания земли к северу и югу, так что Дудда озадаченно нахмурился.
— Бог его знает, где мы, — наконец признался он.
— Где бы мы ни были, — сказал я, — мы сходим на берег.
И мы направили корабли прямо к берегу, где разбивались мелкие волны, и звук царапающего песок киля был самым сладостным звуком, что я когда-либо слышал.
— Господи Иисусе! — произнес Финан. Он спрыгнул на берег и упал на колени, перекрестившись. — Молю Господа, чтобы больше никогда не увидеть ни одного корабля.
— Лучше помолись, чтобы мы не очутились в Страт-Клоте, — сказал я. Я знал лишь, что мы гребли на запад и пересекли море примерно в том месте, где Нортумбрия граничит с Шотландией, и что побережье Шотландии населяют дикари, зовущие свою страну Страт-Клотой. Это была дикая страна, место набегов, мрачных крепостей и безжалостных стычек. У нас с избытком хватало людей, чтобы в сражении пробить путь на юг, если мы высадились на земле скоттов, но я не хотел, чтобы за нами в погоню бросились лохматые туземцы, жаждущие мести, поживы и рабов.
Я вгляделся в туман, увидев траву на дюнах и смутные очертания холма за ними, и решил, что, наверное, именно так глядел мой предок, что привел корабль через Северное море и высадился на незнакомый берег Британии, не зная, где он и какая опасность его поджидает. Звали его Ида, Ида Несущий Огонь, именно он захватил огромную скалу у серого моря, где построили Беббанбург. Его люди, как и те, что высаживались сейчас с пяти кораблей, должно быть, протопали через прибой и принесли оружие на незнакомую землю, всматривались вглубь и гадали, какой враг их поджидает. Они повергли этих врагов, и теперь та земля, что покорили воины Иды, стала нашей. Ида Несущий Огонь отогнал врагов от пастбищ и долин до самого Уэльса, Шотландии и Корнуолума, теперь те земли, что лежат между ними, стали нашими, те земли, что однажды мы назовем Инглаландом.
Сигтрюгр спрыгнул на берег.
— Добро пожаловать в своё королевство, господин, — произнес я, — по крайней мере, я надеюсь, что это твоё королевство.
— Это Нортумбрия? — спросил он, глядя на дюны, поросшие чахлой травой.
— Надеюсь, что да.
— А почему оно не твоё, господин? — усмехнулся он.
Признаюсь, я ощутил соблазн. Стать королем Нортумбрии? Быть владыкой земель, что когда-то составляли королевство моих предков? Потому что когда-то здесь правила моя семья. Потомки Иды Несущего Огонь правили Берницией — королевством, что охватывало Нортумбрию и южные области Шотландии, и именно король Берниции возвел Беббанбург на той мрачной скале у моря. На какое-то мгновение, стоя на этом окутанном туманом берегу с неторопливым прибоем у ног, я представил себе корону на голове и подумал об Альфреде.
Я любил его не больше, чем он меня, но я не был настолько глуп, чтобы считать его плохим королем. Он был хорошим королем, но титул короля подразумевал только долг и ответственность, и они давили Альфреду на плечи, оставили морщины на его лице и мозоли на коленях от непрестанных молитв. Мое искушение проистекало из-за детского понимания сути царствования: будто став королем, я мог бы делать все, что захочу, и почему-то мне привиделась Мус, дитя ночи в Честере, и я, должно быть, улыбнулся, а Сигтрюгр принял эту улыбку за согласие со своим предложением.
— Ты должен быть королем, господин, — произнес он.
— Нет, — ответил я твердо и на мгновение ощутил соблазн сказать ему правду, но я не мог сделать его королем Нортумбрии и одновременно сообщить, что Нортумбрия обречена.
Нам не дано знать будущего. Возможно, некоторые, как моя дочь, могут читать руны и находить предзнаменования в их спутанном клубке, а другие, как та старая ведьма в пещере, что когда-то предсказала мне будущее, могут узреть богов в видениях, но для большинства будущее — это туман, мы видим перед собой ровно настолько, сколько этот туман позволяет, хотя я был уверен, что Нортумбрия обречена.
К северу лежали земли скоттов, их населяли люди дикие, кровожадные и гордые. Казалось, мы обречены постоянно с ними сражаться, но я не имел ни малейшего желания вести армию в их убогие холмы. Пребывание в долинах скоттов означало засады, а путь по холмам — голод. Скотты — хозяева этой земли, но решись они захватить нашу, то мы бы их как всегда перебили. Точно так же они перебили бы нас, вторгнись мы в их холмы..
К югу от Нортумбрии жили саксы, у которых тоже была мечта. Мечта Альфреда, мечта, которой я посвятил всю жизнь — объединить королевства саксов в одну страну. На пути к мечте теперь стояла только Нортумбрия, Этельфлед же страстно желала, чтобы мечта сбылась. В жизни я нарушил немало клятв, но никогда не нарушал клятвы, что дал Этельфлед. Я сделаю Сигтрюгра королем, но при условии, что тот станет жить в мире с Мерсией, где правит Этельфлед.
Я сделаю его королем, чтобы он уничтожил своего брата и дал мне возможность напасть на Беббанбург. Я сделаю его королем, пусть даже положу начало разрушению его королевства. Ведь он должен поклясться жить в мире с Этельфлед, а я не могу и не стану требовать от Этельфлед жить в мире с ним. Нортумбрия Сигтрюгра окажется в западне между диким севером и честолюбивым югом.
Ничего этого я не сказал Сигтрюгру. Вместо этого я обнял его за плечи и повел на вершину дюны, откуда мы смотрели, как мужчины и женщины сходят на берег. Туман поднимался, и я видел, как по всему берегу пересекают узкую полоску прибоя оружие и щиты. Вырвавшиеся из плотно набитых кораблей дети с воплями и кувырками носились по песку.
— Мы пойдем под твоим стягом, — сказал я Сигтрюгру.
— Под красным топором.
— Тогда все подумают, что мы служим твоему брату.
— И мы отправимся в Йорвик, — уточнил Сигтрюгр.
— Да, в Эофервик.
Он нахмурился, размышляя. С моря подул бриз, взъерошив светлые волосы зятя. Он смотрел на корабли, и я знал, что ему жаль их бросать. Но выбора не было.  Маленький мальчик залез на дюну и уставился на Сигтрюгра с разинутым ртом. Я рявкнул на него, ребенок испугался и убежал.
— Не любишь детей? — удивился Сигтрюгр.
— Ненавижу. Шумные мелкие засранцы.
— А твоя дочь сказала, что ты был хорошим отцом, — Сигтрюгр рассмеялся.
— Это потому, что она редко меня видела, — ответил я и почувствовал легкий укол в сердце.
Мне повезло с детьми. Стиорра превратилась в женщину, которую любой с гордостью назвал бы своей дочерью, а Утред, несущий сейчас копья через мелководье и смеющийся вместе со своими товарищами, оказался прекрасным человеком и славным воином, но мой старший... Мой оскопленный сын. Он, подумал я, оказался самым умным из троих, и, возможно, лучшим из них, но мы никогда не станем друзьями.
— Отец никогда меня не любил, — сказал я.
— Как и мой, — сообщил Сигтрюгр, — по крайней мере, пока я не стал мужчиной. — Он повернулся и вгляделся в сушу. — Так что будем делать?
— Определимся, где мы. Если нам повезло, то мы неподалеку от Кайр Лигвалида, так что туда и направимся, найдем место для семей и выступим на Эофервик.
— Далеко он отсюда?
— Без лошадей? Займет неделю.
— Он хорошо защищен?
— У него крепкие стены, но город находится на равнине и потому нуждается в большом гарнизоне.
— А если мой брат там?
— Тогда битва точно произойдет. Но она и так произойдет. Ты в опасности, пока жив твой брат.
Я сомневался, что Рагналл вернулся в Эофервик. Несмотря на поражение у Эдс-Байрига, он все еще обладал большой армией, и ему нужно обеспечить её добычей. Я подозревал, что он по-прежнему грабит Мерсию, но также подозревал, что мог послать часть войска обратно в Эофервик, чтобы удержать город до своего возвращения. И еще я подозревал, что могу ошибаться.
Мы шли вслепую, но, по крайней мере, корабли пристали в Нортумбрии, потому что чуть позже, когда туман полностью рассеялся, я взобрался на ближащий холм и увидел дым, поднимающийся к северу от нас и явно от города. Это мог быть только Кайр Лигвалид, потому что других больших поселений в Кумбраланде не было.
Кумбраланд — это часть Нортумбрии к западу от гор. Места всегда были дикими и непокорными. Короли, что правили в Эофервике, могли заявлять, что правят и Кумбраландом, но мало кто отваживался сунуться сюда без большой армии, и очень немногие видели какой-либо смысл в подобном путешествии
Это была земля холмов и озер, глубоких долин и глухих лесов. Здесь селились датчане и норвежцы, строили усадьбы, защищенные крепкими частоколами, но это не те земли, где можно разбогатеть. Овцы, козы, парочка жалких полей с ячменем, и повсюду враги.
Исконные обитатели этих мест, низкорослые и смуглые, еще жили в горных долинах, где поклонялись богам, давно позабытым в других местах. Реку Хеден пересекали и скотты, чтобы захватить скот и рабов. Реку стерег Кайр Лигвалид, и своим существованием город был обязан римлянам, что построили его, укрепили и возвели большую церковь на центральной площади.
Когда-то это, возможно, была мощная крепость, грозная, как Честер или Эофервик, но время не пощадило Кайр Лигвалид. Каменные стены частично обрушились, римские строения по большей части развалились, а те, что остались, превратились в неопрятное сборище деревянных хибар с крышами из заросшей мхом соломы. Церковь еще стояла, хотя почти все каменные стены рухнули, и их заменили бревенчатыми, да и старой черепичной крыши давно уж не осталось. Но мне нравилась эта церковь, в ней я впервые увидел Гизелу. Когда мы пришли в Кайр Лигвалид, я ощутил острую боль утраты и украдкой взглянул на Стиорру, так похожую на свою мать.
В городе по-прежнему находились монахи, хотя поначалу я принял их за попрошаек или бродяг в странных одеяниях. Коричневые рясы были все в заплатках, с изношенными подолами, и лишь тонзуры да массивные деревянные кресты выдавали в горстке мужчин монахов. Самый старый из них с серой бородой почти до пояса вышел нам навстречу.
— Кто вы? — окликнул он нас. — Чего вам надобно? Когда вы уйдете?
— А ты кто? — спросил я.
— Аббат Хенгист, — ответил он таким тоном, будто мне следовало знать это имя.
— Кто здесь правит?
— Господь Всемогущий.
— Он ярл?
— Он ярл всемогущий всея земли и всего на ней. Он ярл сотворения!
— Тогда почему он не починит ваши стены?
Аббат Хенгист нахмурился, не зная, что ответить.
— Кто ты?
— Тот, кто вытянет твои кишки из задницы, если не скажешь, кто правит Кайр Лигвалидом, — любезно ответил я.
— Я! — ответил Хенгист, попятившись.
— Вот и славно! Мы тут проведем две ночи. Завтра поможем тебе залатать стены. Не думаю, что у тебя хватит еды на всех, но обеспечишь нас элем. Мы оставим под твоей защитой женщин и детей, и ты будешь кормить их, пока мы за ними не пришлем.
Аббат Хенгист в ужасе вытаращил глаза на ввалившуюся в город толпу.
— Я не смогу прокормить столько...
— Ты христианин?
— Конечно!
— Ты веришь в чудеса?
Он кивнул.
— Тогда лучше неси пять хлебов и две рыбы и молись, чтобы остальное ниспослал твой никчемный бог. Я оставлю здесь и воинов, им тоже нужна еда.
— Мы не можем...
— Можете, — отрезал я и, подступив к нему, схватил за грязную рясу, попутно прихватив и клок седой бороды. — Ты будешь их кормить, гнусный старикашка, и защищать, — тут я его затряс, — но если я по приезду обнаружу, что хоть один ребенок пропал или голоден, шкуру с тебя спущу вместе с мясом и скормлю собакам. У тебя есть верши? Ты посеял зерно? Есть скот? — я подождал, пока он неохотно кивнул. — Тогда будешь их кормить, — напоследок я вновь его встряхнул и отпустил. Аббат пошатнулся и шлепнулся наземь.
— Тогда договорились, — весело произнес я и подождал, пока старик встанет на ноги. — Мне еще бревна понадобятся для починки стен.
— Нету бревен! — захныкал он.
Вблизи города я заметил несколько деревьев, но низких и согнутых ветрами. Для заделки брешей в старом частоколе они не годились.
— Нет бревен? — переспросил я. — А монастырь твой из чего построен?
Мгновение аббат смотрел на меня и под конец пискнул.
— Из бревен.
— Ну вот и ответ на все наши проблемы! — радостно заключил я.
Я не мог взять жен и детей в Эофервик. Женщины еще могли шагать наравне с мужчинами, но дети бы нас замедлили. Кроме того, с собой мы не брали провизии. Во время долгого путешествия нам пришлось бы её покупать, красть или выпрашивать. Так что чем меньше ртов, тем лучше. До Эофервика нам бы пришлось голодать, но я был уверен, что прибыв туда, мы обнаружим амбары, полные зерна, копченого мяса и рыбы.
Однако прежде чем выступить, нам требовалось защитить семьи, которые мы оставляли. Воины охотно станут сражаться, но они должны знать, что их жены с детьми в безопасности. Поэтому весь день мы латали бреши в стене Кайр Лигвалида тяжелыми бревнами из монастыря. В помещениях, что могли вместить семьдесят человек, жили всего семеро монахов и два мальчика. Из балок и подпорок вышел крепкий частокол. Для защиты стены мы оставили тридцать шесть воинов, в основном пожилых и раненых. Против орды свирепых воинов Страт-Клоты они бы не выстояли, но подобный набег был маловероятен.
Военные отряды скоттов редко превышали сорок или пятьдесят человек. Жестокие воины, они ездили на небольших лошаденках, но не пересекали реку ради гибели на римских стенах. Они хватали рабов в полях или скот на пастбищах. Та горсть воинов, что мы оставляли вместе с горожанами, вполне могла отбить нападение. На всякий случай мы подняли могильную плиту в церкви, под которой обнаружили полную костей старинную крипту, откуда позаимствовали шестьдесят три черепа. Их расставили на крепостном валу, обратив пустыми глазницами во внешнюю сторону. Аббат Хенгист возражал.
— Это монахи, господин, — встревоженно вымолвил он.
— Хочешь, чтобы враг надругался над твоими послушниками?
— Упаси Господь, нет!
— Это стена из черепов, — пояснил я. — Мертвые защитят живых.
Стиорра, закутавшись в черное, произнесла странные заклинания над каждым из шестидесяти трех стражников. Затем вывела на черепах странный и незнакомый мне символ. Простой завиток из мокрой сажи, но Хенгист, завидев завиток и услышав заклинания, ужаснулся, что языческая магия может оказаться слишком сильной для его шаткой веры. Мне почти стало его жаль, ведь он пытался сохранить свою религию в окружении язычников. Ближайшими полями владели норманны, которые поклонялись Тору и Одину, приносили жертвоприношения старым богам и не питали симпатии к распятому мученику Хенгиста.
— Удивительно, как они тебя не убили, — сказал я ему.
— Язычники? — он пожал плечами. — Кое-кто хотел, но главный ярл тут Гейр, — он кивнул на юг, показав, где именно находятся земли Гейра, — его жена смертельно заболела, господин, и он привел её к нам. Потребовал упросить нашего Господа её спасти. Что в милости своей Господь и сделал. — перекрестился аббат.
— И как вы ее спасли? — спросил я. — Молитвами?
— Само собой, господин, а еще проткнули ей ягодицы стрелой святой Беги.
— Вы проткнули ей задницу? — удивился я.
Он кивнул.
— Святая Бега защищала свою обитель стрелами, но не стремилась убивать. Лишь отпугивала злодеев. Она всегда говорила, что её стрелы направляет сам Господь. Нам посчастливилось раздобыть одну из её стрел.
— Господь подстреливал мерзавцев в зад?
— Да, господин.
— И теперь вы живете под защитой Гейра?
— Да, господин, благодаря святой Беге и её священным стрелам.
— А где теперь Гейр?
— Присоединился к Рагналлу, господин.
— Есть ли у тебя вести о Рагналле или Гейре?
— Никаких, господин.
Я и не ждал никаких вестей. Кумбраланд находился слишком далеко, и то, что Гейр счел нужным перейти холмы и присоединиться к Рагналлу, настораживало.  — Почему он отправился к ярлу Рагналлу? — спросил я монаха.
Аббат Хенгист поежился, рука его дрогнула, словно он намеревался перекреститься.
— Он был напуган, господин! — встревоженно посмотрел на меня монах. — Ярл Рагналл дал знать, что вырежет всех до единого, если они к нему не присоединятся, — аббат перекрестился и закрыл глаза. — Они и ушли, господин! Каждый землевладелец, кто был при оружии. Они его боятся. Я слышал, что ярл Рагналл ненавидит христиан!
— Ненавидит.
— Храни нас Господь, — прошептал он.
Выходит, Рагналл правил людьми только страхом. Так будет продолжаться, пока ему сопутствует успех, и на мгновение меня пронзил укор совести при мысли о том, что его войско сотворит с Мерсией. Норманны будут резать, жечь и уничтожать, всех и вся вне защиты бургов, Этельфлед же должна вторгнуться в Нортумбрию. Она защищает Мерсию, когда следует напасть на Нортумбрию. Нельзя избавить дом от нашествия ос, прихлопывая их по одной, придется отыскать гнездо и выкурить оттуда. Я был потомком Иды Несущего Огонь, и в точности как он принес огонь из-за моря, я пронесу огонь и по холмам.
На следующее утро мы отбыли.
Предстояло тяжелое путешествие по суровому краю. Неподалеку от Кайр Лигвалида мы нашли трех пони и мула, но ни одной лошади. На одном из пони поехала Стиорра вместе с дочерью, остальные же шли пешком и несли кольчуги, оружие, провизию и щиты. Воду мы пили из горных ручьев, на ужин резали овец, поджаривая туши над жалкими кострами из папоротника и дрока. Мы привыкли выступать на войну верхом или на кораблях, и наши сапоги не годились для подобного путешествия. Уже на второй день острые камни грозили изодрать в клочья сапоги. Я приказал идти босиком и приберечь сапоги для битвы. Шли мы теперь медленней, поскольку люди хромали и спотыкались.
В этом краю не было удобных римских дорог, показывающих путь, лишь козьи тропки, овечьи дорожки, да северный ветер с дождем, свирепо налетающий порывами. Первые две ночи негде было укрыться, еда была скудной, но на третий мы спустились в плодородную долину, где нас приютили в богатой усадьбе. За нашим прибытием наблюдали женщина с двумя пожилыми слугами. Нас насчитывалось триста пятьдесят человек, все при оружии, и женщина широко распахнула ворота в частоколе, показывая, что не сопротивляется. Седовласая, с горделивой осанкой и голубыми глазами, она оказалась хозяйкой большого дома, двух амбаров и вонючего хлева.
— Мой муж в отлучке, — поприветствовала она нас.
— Отправился к Рагналлу? — спросил я.
— Да, к ярлу Рагналлу, — сказала она, и похоже, с неодобрением.
— И сколько людей взял?
— Шестнадцать. А вы кто такие?
— Нас вызвал ярл Рагналл, — уклончиво заявил я.
— Я слышала, что ему потребовались новые воины, — презрительно отозвалась она.
— Хозяйка, — спросил я, заинтригованный ее тоном, — что ты слышала?
— Ньялл тебе расскажет, — ответила она. — Ты, наверное, собираешься меня ограбить?
— Я заплачу за всё, что мы возьмем.
— Но мы всё равно будем голодать. Я не смогу накормить людей серебром.
Ньялл оказался одним из шестнадцати воинов, что отправились на юг, к армии Рагналла. При Эдс-Байриге он потерял правую руку и вернулся в одинокую долину, где ковырял несколько скудных наделов. Той ночью Ньялл пришел в зал — угрюмый мужчина с рыжей бородой, перевязанным обрубком руки и тощей злой женой. Мои люди ужинали в большом амбаре с тремя свиньями и двумя козами. Лифа, хозяйка усадьбы в отсутствие мужа, настояла, чтобы мы присоединились к ней в зале, где она подала мясо, кашу, хлеб и эль.
— У нас есть арфист, — поведала она, — но он отправился на юг вместе с мужем.
— И уже не вернется, — прокомментировал Ньялл.
— Погиб, — пояснила Лифа. — Ну что за изверги убивают арфистов?
— Я был там, — мрачно произнес Ньялл, — и видел, как копьё пронзило ему спину.
— Так расскажи, Ньялл, что с тобой случилось, — властно приказала хозяйка, — расскажи этим людям, с каким врагом они столкнутся.
— С Утредом, — прорычал Ньялл.
— Я слыхал о нем, — произнёс я.
— Но не сражался с ним, — заявил Ньялл и обиженно глянул на меня.
— И то правда, — я налил ему эля, — так что же произошло?
— С ним была ведьма, она ему помогала, — сказал Ньялл и прикоснулся к молоту, свисающему с шеи, — колдунья.
— Никогда о таком не слышал.
— Мерсийская ведьма. Её зовут Этельфлед.
— А Этельфлед разве ведьма? — вступил в разговор Финан.
— А как еще ей удается править Мерсией? — раздосадованно спросил Ньялл. — Или ты думаешь, женщина может властвовать без помощи колдовства?
— Так что же произошло? — спросил Сигтрюгр.
Мы уговорили его рассказать всю историю. Он утверждал, что Рагналл загнал нас в ловушку в Честере, хотя и не смог вспомнить название этого города, только то, что это место окружали каменные стены, построенные, по его мнению, духами, повинующимися Этельфлед.
— Но они все равно оказались в этом городе в ловушке, — сказал он, — и ярл заявил, что будет удерживать их там, пока не захватит остальную Мерсию. Но ведьма наслала бурю, и верхом на утреннем ветре явился Утред.
— Верхом на ветре?
— Он явился вместе с бурей. Их была целая орда, но Утред во главе. У него был меч из огня и щит изо льда. Он явился вместе с раскатами грома.
— А ярл Рагналл? — спросил я.
— Жив, — Ньялл пожал плечами, — у него по-прежнему есть армия, но есть она и у Утреда.
Ньялл знал немного, потому что был из тех, кого захватили в Эдс-Байриге и отпустили, отрубив руку. И он пошел домой, сказал он, но затем добавил еще немного новостей:
— Ярл, может, и мертв, насколько я знаю. Но собирался грабить Мерсию, пока его собственная ведьма творит свою ворожбу.
— Его собственная ведьма?
Ньялл снова коснулся молота.
— А как еще бороться с колдуньей? Конечно, при помощи другой колдуньи. И ярл нашел одну очень могущественную! Старая карга, что возрождает мертвых.
— Возрождает мертвых? — я на мгновение уставился на него.
— Я сопровождал её на север, — произнес он, стиснув молот, — и она все объяснила.
— Что объяснила? — спросил Сигтрюгр.
— Христиане поклоняются мертвым, — сообщил Ньялл, — во всех их церквях есть статуя мертвеца, и они хранят кусочки мертвецов в серебряных ящиках.
— Я видывал такое, — сказал я.
— Реликвии, — вставил Финан.
— И они разговаривают с этими кусочками мертвецов, — продолжил Ньялл, — а мертвецы говорят с их богом, — рассказчик оглядел сидящих за столом, боясь, что ему никто не поверит, — именно так! Именно так они общаются со своим богом.
— Разумно, — осторожно произнес Сигтрюгр, глядя на меня.
— Живым трудно говорить с богами, — кивнул я.
— Но не христианам, — настаивал Ньялл, — потому они и побеждают. Потому и ведьма у них такая могущественная. Их бог прислушивается к мертвецам.
— А может, христиане побеждают, потому что у них есть Утред? — криво усмехнулся Финан, единственный христианин за нашим столом.
— А почему у них есть Утред? — ухватился Ньялл. — Говорят, он чтит наших богов, но все же сражается за христианского бога. Эта ведьма его околдовала!
— Это так, — слишком легко согласился Финан, и я почти угостил его пинком под столом.
— Должно быть, это очень одинокий бог, — задумчиво произнесла наша хозяйка Лифа. — У наших богов есть компания. Они вместе пируют, вместе сражаются. А их бог? У него никого нет.
— Так значит, он слушает мертвецов... — произнес Сигтрюгр.
— Но только мертвецов-христиан, — настаивал Ньялл.
— Но что может сделать ведьма ярла Рагналла, — я почти назвал Бриду, но в последний момент спохватился, — чтобы это изменить?
— Она шлет послание их богу.
— Послание?
— Она утверждает, что пошлет целую толпу мертвецов. Они велят мертвому богу лишить мерсийскую ведьму силы, а иначе ведьма Рагналла убьет всех христиан в Британии.
Я чуть не рассмеялся вслух. Только Бриде, подумал я, хватило бы ума угрожать богу! А потом я вздрогнул. Она хотела отправить толпу посланников? И где она их найдет? Это должны быть христиане, иначе пригвожденный бог их не послушает, а повсюду в Нортумбрии монастыри сожжены, а монахи и монахини убиты или изгнаны. Но есть одно место, где церковь еще процветает. Одно место, где она может найти достаточно христиан, чтобы отправить их прокричать в загробном мире дерзкое послание пригвожденному богу.
Она отправилась в Эофервик.
Куда идем и мы.
Я рассказал Сигтрюгру, что Эофервик лежит на равнине, и это так, но эта часть равнины слегка приподнята над остальной местностью. Город также находился у слияния двух рек, и уже только это делало нападение на него весьма затруднительным, а стены — почти невозможным, потому что были они в два раза выше стен Честера. Когда мой отец штурмовал город, в стенах зияли большие бреши, но они оказались лишь наживками, ведущими в капкан, и он погиб в его пасти. Теперь бреши залатали, но новая каменная кладка выглядела менее прочной, чем старая. Флаг ярла Рагналла с кроваво-красным топором свисал со стены, а второй лениво колыхался на высоком шесте над южными воротами.
Наш потрепанный отряд по-прежнему состоял в основном из пеших воинов, хотя с тех пор как отправились в путь из затерянной в холмах усадьбы Лифы, нам удалось украсть или купить с десяток лошадей. Усталые и покрытые пылью люди шли босиком. Человек тридцать отстали, но остальные еще тащили на себе кольчуги, оружие и щиты. Приблизившись к городу, мы развернули стяг Сигтрюгра, точь-в-точь как у его брата, и усадили Орвара с его людьми на коней. Стиорра в белом плаще ехала на маленькой вороной кобылке. Дочь сидела впереди неё. Её охраняли Финан и двое норвежцев Орвара, что ехали по обе стороны. Мы с Сигтрюгром шли пешком среди остальных, тянущихся следом за всадниками в направлении городских ворот.
Над земляном валу стояли высокие стены.
— Здесь погиб твой дед, — сказал я сыну, — здесь же меня схватили датчане, — я указал на один из более светлых участков новой каменной кладки. — Твой дед повел атакующих прямо туда. Я думал, мы победили! В стене был пролом, через который он и ворвался в город.
— И что произошло?
— Датчане построили новую стену позади старой. Это была ловушка. Стоило нашей армии войти, как на нее напали и перебили.
Сын посмотрел вперед, отметив увенчанные крестами церковные крыши.
— Но если город уже так давно под датчанами, то почему до сих пор христианский?
— Некоторые датчане приняли христианство. Твой дядя, например.
— Мой дядя?
— Брат твоей матери.
— Почему?
Я пожал плечами.
— Он здесь правил. Большинство его воинов были саксами и христианами. Он хотел, чтобы они сражались за него, поэтому сменил религию. Не думаю, что из него вышел христианин, но так было проще.
— Здесь много датчан-христиан, — вступил в разговор Сигтрюгр, его голос звучал мрачно. — Они женятся на саксонских девушках и принимают крещение.
— Почему? — снова спросил сын.
— Тишина и покой, — сказал Сигтрюгр. — К тому же пара аппетитных сисек любого мужчину убедит сменить веру.
— Миссионеры, — радостно произнес Финан. — Яви же нам этих миссионеров!
Городские ворота открылись. Наши всадники находились еще в двухстах шагах, но вид огромного знамени Сигтрюгра успокоил дозорных. Всего двое поскакали навстречу, и Орвар, который притворялся предводителем нашего маленького войска, поднял руку, чтобы остановить нас, когда те приблизились. Я протиснулся вперед, чтобы всё слышать.
— Орвар! — узнал его один из приближающихся всадников.
— Я привез ярлу девчонку, — произнес Орвар, ткнув пальцем в сторону Стиорры. Та, выпрямив спину, сидела в седле, бережно сомкнув руки вокруг Гизелы.
— Отличная работа! — один из всадников протиснулся сквозь людей Орвара, чтобы взглянуть на Стиорру. — А что с её мужем?
— Кормит рыб в Ирландии.
— Мёртв?
— Порублен на куски, — отозвался Орвар.
— Оставив хорошенькую вдову, — усмехнулся воин и протянул руку в перчатке, чтобы взять Стиорру за подбородок.
Сигтрюгр рядом со мной заворчал, и я предостерегающе накрыл его руку своей. Я заставил его надеть шлем с опущенными нащечниками, скрывающими лицо. Он также надел старую кольчугу, но никаких браслетов и никакого золота, и казался одним из тех, кто не достоин того, чтобы взглянуть на него дважды. Всадник, что прискакал из города, мерзко ухмыльнулся Стиорре.
— Очень хорошенькую. Когда ярл с тобой закончит, малышка, я доставлю тебе такое удовольствие, которого ты не забудешь.
Стиорра плюнула ему в лицо. Всадник мгновенно замахнулся, чтобы ее ударить, но Финан, сидевший на одной из немногочисленных лошадей, перехватил его запястье.
— Как тебя зовут? — дружелюбно спросил он.
— Бринкэтил, — угрюмо ответил тот.
— Тронешь её, Бринкэтил, – улыбнулся Финан, – скормлю ей твои яйца как жаркое.
— Довольно! — Орвар пришпорил коня и вклинился между двумя спорщиками. — Ярл здесь?
— Ярл грабит Мерсию, — ответил Бринкэтил, по-прежнему сердито, — но старая сука здесь.
Он удостоил нас беглым взглядом и, видимо, не впечатлился увиденным.
— Старая ведьма?
— Брида Дунхолмская, — проворчал он. — Увидишь. Следуй за мной, — он кивнул головой в сторону ворот.
И вот спустя много лет я снова в Эофервике. Я знал город еще ребенком — часто бывал здесь в детстве, но судьба затащила меня в Уэссекс, а Эофервик лежал далеко на севере. Это был второй по важности город в Британии, по крайней мере, если судить о городе по размеру и богатству, хотя, по правде говоря, Эофервик был победнее Лундена, что с каждым годом жирел, богател и становился все грязнее. Но Эофервик тоже был богат, деньги приносили окружающие его тучные земли и корабли, что плыли вверх по реке, пока их не останавливал мост. Римский мост, конечно же. Большую часть Эофервика построили римляне, в том числе и огромные стены вокруг города.
Я прошел под аркой ворот и вышел на улицу с домами, у которых имелись лестницы! В Лундене тоже были такие дома, и они всегда меня поражали. Дома, у которых один этаж громоздился на другой! Я вспомнил дом Рагнара в Эофервике с двумя лестницами, где мы с его сыном Рориком с гиканьем и воплями гонялись друг за другом по ступенькам, а за нами с лаем неслась стая собак. Бесцельная беготня, пока Рагнар не подкарауливал нас, не раздавал подзатыльников и не велел нам убираться и докучать кому-нибудь другому.
У большей части домов внизу располагались выходящие на улицу лавки, и, пока мы следовали за Орваром и его всадниками, я заметил, что лавки эти полны товаров. Я видел изделия из кожи, глиняную посуду, ткани, ножи, ювелира с двумя воинами в кольчугах, охраняющими его товар. Но несмотря на обилие товаров, улицы пустовали. В городе царила мрачная атмосфера. Нищий поспешно удрал от нас в переулок, женщина посмотрела с верхнего этажа и захлопнула ставни. Мы прошли мимо двух церквей, и обе были закрыты, это говорило о том, что христиане в городе напуганы. И неудивительно, если тут правила Брида.
Она, ненавидящая христиан, заявилась в одно из двух мест Британии, где имелся архиепископ. Другой находился в Контварабурге. Архиепископ крайне важен для христиан: он знает больше заклинаний, чем обычные священники, даже больше, чем просто епископы, и у него больше власти. Я встречал нескольких архиепископов, и не нашлось среди них ни одного, кому бы я доверил хоть прилавок с морковкой на рынке. Все они были хитрыми, двуликими и мстительными. Этельфлед же почитала их святыми. Настолько, что пёрни к примеру, Плегмунд, архиепископ Контварабургский, так она бы пропела «аминь».
Финану, должно быть, пришли в голову те же мысли, потому что он повернулся в седле.
— А что случилось с архиепископом? — спросил он Бринкэтила.
— Со стариком? — засмеялся тот. — Мы сожгли его заживо. Никогда не слышал, чтобы кто-либо еще так визжал!
Из дворца в центре Эофервика римский наместник, видимо, правил севером. За долгие годы дворец разрушился, но какие из величественных зданий, оставленных здесь римлянами, не превратились в руины? Он стал дворцом королей Нортумбрии, и я вспомнил, как короля Осберта, последнего сакса, что правил без поддержки датчан, на моих глазах пьяные датчане зарезали в Большом зале.
Ему вспороли живот, выпотрошили и отдали кишки собакам, пока он еще был жив, хотя собаки куснули разок и отвернулись.
— Должно быть, он что-то съел, — сказал мне слепой Равн, когда я описал эту сцену, — или нашим собакам просто не пришлись по вкусу саксы. Король Осберт умер, скуля и стеная.
Перед дворцом расстилалась открытое пространство. Когда я был еще ребенком, там стояли шесть огромных римских колонн, хотя я и не понял с какой целью, и когда мы вышли с темной улицы, я увидел, что их осталось только четыре, как огромные пограничные столбы они огораживали широкое пространство. Я услышал, как ахнул мой сын.
Этот звук вызвали не высокие резные колонны, не бледный камень дворцового фасада, украшенного римскими статуями, и даже не размер церкви, построенной по другую сторону площади. Его потрясло то, что заполняло большую площадь. Кресты. И на каждом кресте — обнаженное тело.
— Христиане! — коротко пояснил Бринкэтил.
— Здесь правит Брида? — спросил я его.
— А кто спрашивает?
— Тот, кто заслуживает ответа, — прорычал Орвар.
— Она правит за Рагналла, — мрачно подтвердил Бринкэтил.
— Приятно будет с ней повстречаться, — произнес я, а Бринкэтил только усмехнулся. — Она красива?
— Зависит от того, насколько ты отчаянный, — засмеялся он. — Она старая, высохшая и злая, как дикая кошка, — Бринкэтил посмотрел на меня сверху вниз. — Прекрасно подходит для старика вроде тебя. Я лучше скажу ей, что вы прибыли, чтобы она могла приготовиться, — и он пришпорил коня к дворцу.
— Иисусе, — перекрестился Финан, не сводя взгляда с распятий. Тридцать четыре креста, тридцать четыре нагих тела. Мужчины, женщины. У некоторых были оторваны кисти, на запястьях чернела запекшаяся кровь. Я вдруг понял, что Брида, а кто же еще, пыталась прибить их руками к крестам, но не выдержав тяжести, тела свалились. Теперь все тридцать четыре тела были привязаны к крестам веревками, и все с пробитыми руками и ногами. Одна девушка оказалась живой, но жизнь в ней едва теплилась. Она шевельнулась и простонала. Вот как Брида отправляла послание христианскому богу. Полное безумие, подумалось мне. Пусть я и разделял её ненависть к христианскому богу, одинокому и мстительному, но никогда не отрицал его власти. Кто из смертных плюет богу в лицо?
Я протиснулся к лошади Стиорры.
— Ты готова?
— Да, отец.
— Я буду рядом, Сигтрюгр тоже.
— Не выдай себя! — сказала она.
На мне был такой же шлем, что и на Сигтрюгре. Я опустил нащечники, скрыв лицо. Как и зять, я не носил украшений. На первый взгляд мы выглядели скромными воинами, пригодными для стены из щитов, но никогда не наполняющими карманы добычей. Из всех вырядился лишь Орвар, он и изображал нашего предводителя.
— Никакого оружия в зале! — прокричал страж, когда мы приблизились к дворцу. — Долой оружие!
Таков обычай. Правитель не позволял проносить в зал оружие никому, кроме своих телохранителей, которым мог доверять. Так что мы демонстративно побросали мечи и копья, нагромоздив их в кучу, сторожить которую приставили своих воинов. Я снял Вздох Змея, но безоружным не остался. На мне был домотканый коричневый плащ, достаточно длинный, чтобы скрыть короткий меч — Осиное Жало.
Каждый воин, дерущийся в стене из щитов, держит при себе два меча. Длинный меч в ножнах из золота с серебром, что носит гордое имя, мы бережем как зеницу ока. Мой меч — Вздох Змея, и до сегодняшнего дня я с ним не расставался. Ведь когда пробьет мой смертный час, его рукоять вознесет меня в Вальхаллу. Но носим мы при себе и второй меч — сакс. Короткий широкий клинок, менее гибкий и красивый, чем длинный меч. В стене из щитов, где чуешь зловонное дыхание врага и видишь вшей в его бороде, сакс — главное оружие.
Саксом пронзают врагу пах, воткнув его между щитами. Вздох Змея слишком длинный, его замах чересчур широк, в убийственно тесном пространстве нужен короткий меч, чтобы колоть в давке взмокших воинов, пытающихся перебить друг друга. Таким мечом было Осиное Жало, с широким клинком длиной по локоть, но в тесной свалке он был смертелен.
Я спрятал Осиное Жало под плащом за спиной, в зале он мне понадобится.
Сигтрюгр и я вместе с моими людьми жались в задних рядах. Мы позволили Орвару с его воинами войти первыми, потому что тех во дворце признают люди Рагналла. Они не станут обращать внимания на вошедших последними, а если и станут, то лицо Сигтрюгра, как и мое, скрывал шлем. Наше оружие я оставил сторожить Ситрика с шестью воинами.
— Ты знаешь, что делать? — прошептал я ему.
— Знаю, господин, — по-волчьи оскалился Ситрик.
— Не подведи, — ответил я, и когда последний из людей Орвара вошел во дворец, проследовал вместе с Сигтрюгром.
Я прекрасно помнил этот зал. Больше и намного изящней честерского, хотя красота его померкла. Вода просочилась сквозь стены, обвалив мраморную облицовку, когда-то покрывавшую красный кирпич. В других местах вода размыла гипс, хотя местами виднелись блеклые рисунки с изображением закутанных в подобие саванов женщин и мужчин. Огромные колонны поддерживали крышу, где между балками порхали воробьи. Некоторые вылетали через отверстия в черепице. Часть дыр забили соломой, но остальные зияли, впуская внутрь снопы солнечного света.
Пол когда-то был выложен мелкой мозаикой размером с ноготь, где изображались римские боги, но большая часть мозаики исчезла. Остались серые унылые камни, покрытые сухим камышом. В дальнем конце зала, возвышаясь на три фута, стоял помост со ступеньками, на нем расположился трон, задрапированный черной тканью. По бокам от трона стояли воины. По-видимому, люди Бриды, поскольку им позволили внести в зал оружие — длинные копья с широким наконечником. Помост сторожили восемь телохранителей, остальные же расположились в тени. Трон пустовал.
Приличия требовали, чтобы нас встретили элем и миской воды для омовения рук, однако принимая во внимание нашу многочисленность, я почти не надеялся на подобный прием для всех. Управляющему следовало поприветствовать наших предводителей, но вместо него из двери, ведущей к помосту, вышел худой мужчина в черном и дважды легонько стукнул посохом по деревянному полу, нахмурившись при взгляде на нас. У него были черные прилизанные волосы, надменное лицо и аккуратно подстриженная черная бородка.
— Леди Дунхолма, — провозгласил он, когда зал затих, — скоро прибудет. А пока ждите!
Вперед выступил Орвар.
— Моим людям нужен кров и пища.
Худой мужчина вперил взгляд в Орвара и после долгой паузы спросил.
— Не тебя ли зовут Орваром?
— Я Орвар Фрейрсон, и мои люди...
— Нуждаются в пище, ты уже говорил.  С брезгливой миной на лице он взглянул на нас.
— Когда войдет леди Дунхолма, преклоните пред ней колено. Ну и набралось же вас, вонючек! Его передернуло, и он юркнул туда, откуда пришел, стражи же на помосте обменялись ухмылками.
В зал набивалось все больше людей, некоторые толклись позади нас, остальные входили через боковые двери. Так что под высокой крышей набралось где-то с четыре сотни человек. Сигтрюгр озадаченно посмотрел на меня, но я лишь пожал плечами. Я не знал, что происходит, только что Бринкэтил, наверное, сообщил о нашем прибытии, и что Брида должна выйти. Я стал протискиваться сквозь стоящих впереди, пробираясь к Стиорре, которая стояла рядом с Орваром, держа за руку дочь.
И только я дошел до нее, как загрохотал барабан.
Один удар, громкий и внезапный, и даже те, что пришли в зал после нас, зная, что от них требуется, опустились на колени.
Вновь загремел барабан. Медленно следовал за ударом удар — зловеще, размеренно и неумолимо, как рок.
Мы преклонили колени.

Глава двенадцатая

На ногах остались лишь стражи.
Все так же гремел барабан. Он находился в комнате за залом. По его звуку я распознал один из тех огромных обтянутых козьей кожей барабанов, которые столь велики, что на войну их приходится везти в повозках. Вот почему их нечасто услышишь на поле битвы. Но если они присутствуют, то их глухой, леденящий душу стук способен навести ужас на врага. Дробь раздавалась размеренно. Каждый зловещий удар смолкал, прежде чем гремел следующий. Промежуток между ударами стал больше, и когда я уже решал, что барабанщик выдохся, раздавался очередной удар. Все смотрели на помост, ожидая появления Бриды.
Вдруг барабан смолк, и воцарившаяся тишина показалась еще более зловещей. Никто не проронил ни слова. Все стояли на коленях, и я ощутил царящий в зале страх. Никто даже не шевельнулся. Все просто ждали.
Но тут скрипнула ржавая петля и раздался сдавленный вздох. Дверь, ведущая к помосту, распахнулась, и я поднял голову, ожидая увидеть Бриду. Но вместо нее в зал вошли два ребенка — девочки, обе в черных платьях с длинными подолами, волочащимися по полу. На вид им было, пожалуй, лет пять-шесть. У обеих темные волосы ниспадали до пояса. Они могли быть близняшками, может, так и было, но их внешность заставила Стиорру охнуть.
Потому что обе девочки были слепыми.
Мне потребовалось время, чтобы разглядеть, что их глаза — зарубцевавшиеся впадины; сморщенные провалы темного ужаса на когда-то миловидных лицах. Обе девочки взошли на помост и остановились, не зная, куда двинуться, но к ним поспешил худой мужчина и направил черным посохом. Разместив девочек по обе стороны трона, он встал позади них, презрительно наблюдая черными глазами за толпой.
И тут вошла Брида.
Она просеменила, что-то бормоча себе под нос и так поспешно, словно опоздала. На ней был просторный, ниспадающий складками плащ черного цвета, перехваченный у шеи золотой брошью. Остановившись рядом с черным троном, она метнула взгляд в зал, где все стояли на коленях. Брида выглядела возмущенной, словно наше присутствие доставляло ей беспокойство.
Я разглядывал её из-под края шлема и не узнавал в старухе, вошедшей в зал, ту девушку, что когда-то любил. Когда-то она спасла мне жизнь, мы вместе строили планы и вместе смеялись. На наших глазах погиб Рагнар. Я считал её обворожительной и жизнерадостной красавицей, но красота обернулась злом, а любовь — ненавистью. Пока она рассматривала нас, я уловил, как по толпе в зале прошел трепет. Стражи встали навытяжку и избегали смотреть Бриде в глаза. Я опустил голову, опасаясь, что она признает меня даже с закрытыми нащечниками.
Брида уселась на трон, где показалась карлицей — злобное лицо, беснующиеся глаза и жидкие седые волосы. Худой пододвинул ей под ноги скамеечку, чей скрежет неожиданно громко прокатился по залу. Затем он склонился к трону и что-то прошептал Бриде на ухо, та нетерпеливо кивала.
— Онарр Гормсон, — сипло позвала она, — здесь ли Онарр Гормсон?
— Госпожа, — откликнулся человек из толпы.
— Подойди, Онарр Гормсон, — велела Брида.
Мужчина поднялся и прошел к помосту. Взошел по ступеням и преклонил колено перед Бридой. Крупный мужчина со страшно изувеченным лицом, где пестрели вытатуированные вороны, на вид казался сокрушителем стен из щитов. Однако он заметно нервничал, склонившись перед Бридой.
Худой вновь зашептал, и Брида кивнула.
— Вчера Онарр Гормсон привел нам двадцать девять христиан, — провозгласила она, — двадцать девять! Где ты нашел их, Онарр?
— В монастыре, госпожа, в холмах к северу отсюда.
— Они прятались? — хрипло и по-сорочьи каркнула она.
— Прятались, госпожа.
— Ты правильно поступил, Онарр Гормсон, — похвалила она. — Услужил богам, взамен же они вознаградят тебя. Как и я.
Порывшись в мешке, она извлекла оттуда бряцающий монетами кошель и вручила коленопреклоненному мужчине.
— Мы очистим этой край, — воскликнула она, — очистим от лживого бога! Махнув, она отпустила Онарра, но потом внезапно остановила, схватив костлявой рукой. — Монастырь?
— Да, госпожа.
— Там лишь женщины?
— Все до единой, госпожа, — ответил он.
Я подметил, что он не поднимал головы, избегая взгляда Бриды, и смотрел на её крохотные ноги.
— Если твои люди желают молодиц, — сказала она, — пусть забирают. Остальные умрут.
Она вновь дала ему знак удалиться.
— Здесь ли Скопти Альсвартсон?
— Госпожа! — отозвался тот, у него тоже нашлись христиане — три священника, что он приволок в Эофервик. Он тоже получил кошель и не осмелился поднять головы, склонившись у ног Бриды. Похоже, это собрание в зале проводилось ежедневно, чтобы Брида могла вознаградить тех, кто оправдывал её чаяния, и подбодрить нерадивых.
Одна из слепых девочек внезапно раскрыла рот и жалобно всхлипнула. Я подумал, что Бриду рассердит вмешательство ребенка, но она склонилась к девочке, и та зашептала ей на ухо. Брида выпрямилась и скривила рот в подобии улыбки.
— Боги говорят! — воскликнула она. — Говорят, что ярл Рагналл сжег три города в Мерсии!
Теперь зашептала вторая девочка, и вновь Брида слушала.
— Он захватил великое множество пленников, — она, похоже, повторяла то, что нашептало ей дитя, — и выслал на север, нам на хранение, сокровища десяти церквей.
В зале послышался одобрительный ропот, я же был сбит с толку. Какие города? Каждый город Мерсии укреплен, и невозможно было вообразить, чтобы Рагналл захватил целых три.
— Гнусная Этельфлед по-прежнему прячется в Честере, — продолжила Брида, — под защитой предателя Утреда! Они долго не протянут.
Я насилу сдержал улыбку, когда она упомянула мое имя. Стало быть, она сочиняет небылицы, делая вид, что те исходят от слепых детей.
— Человек, что зовет себя королем Уэссекса, отступил в Лунден, — заявила Брида, — вскоре ярл Рагналл прогонит его и из этого города. Скоро вся Британия станет нашей!
Худой встретил это заявление стуком по деревянному помосту, и собравшиеся в зале, привычные к этому обычаю, ответили, хлопнув по полу. Брида улыбнулась, точнее в очередной раз оскалила желтые зубы.
— Мне поведали, что Орвар Фрейрсон вернулся из Ирландии!
— Вернулся! — встревоженно отозвался Орвар.
— Подойди, Орвар Фрейрсон, — велела ему Брида.
Орвар встал и прошел к помосту. Двое мужчин, получивших серебро, вернулись в толпу. Орвар в одиночестве склонился перед черным троном и восседающей на нем злодейкой.
— Привез ли ты из Ирландии девчонку? — спросила Брида, зная ответ, поскольку смотрела на Стиорру.
— Да, госпожа, — шепотом ответил Орвар.
— А её муж?
— Мертв, госпожа.
— Мертв?
— Изрублен нашими мечами, госпожа.
— Привез ли ты мне его голову? — спросила Брида.
— Я не подумал об этом, госпожа. Нет.
— Жаль, — ответила она, не сводя глаз со Стиорры. — Но ты отлично справился, Орвар Фрейрсон. Привел нам Стиорру, дочь Утреда, и её отродье. Исполнил волю ярла, имя твое помянут в Асгарде, ты станешь избранником богов! Ты благословлен! С тем она вручила ему кошель, вдвое увесистей предыдущих, и вновь обратилась взглядом к толпе. На мгновение мне показалось, что её старческие глаза глядят прямиком в мои, отчего меня бросило в дрожь, но её взгляд скользнул мимо.
— Ты привел воинов, Орвар! — воскликнула она. — Много воинов!
— Пять кораблей, — пробормотал он. Как и те, кто склонялись до него, он смотрел на скамеечку под ее ногами.
— Отведешь их к ярлу Рагналлу, — приказала Брида. — Выступишь завтра же, чтобы помочь ярлу в завоеваниях. Ступай на место, — махнула она ему. Орвар, похоже, был рад сойти с помоста. Он вернулся на каменный пол и встал на колени рядом со Стиоррой.
Брида заерзала на троне.
— Фритьоф!
Худой, подскочив, подставил госпоже руку, чтобы помочь ей подняться с трона.
— Подведи меня к девушке! — приказала она.
Пока Брида спускалась с помоста на выложенный тростником пол, в Большом зале не раздалось ни звука. Фритьоф с улыбкой вел её под руку, пока она не оттолкнула его, оказавшись в пяти шагах от Стиорры.
— Встань, девочка, — приказала она.
Стиорра поднялась.
— Твое отродье тоже, — каркнула Брида, и Стиорра подняла на ноги Гизелу. — Последуешь на юг вместе с Орваром, — сказала Брида Стиорре, — к своей новой жизни в качестве жены ярла Рагналла. Тебе повезло, девочка, что он выбрал тебя. Окажись ты в моих руках... — она смолкла и пожала плечами. — Фритьоф!
— Госпожа, — пробормотал тот.
— Её следует нарядить невестой. Грязный плащ не годится. Найди ей подходящую одежду.
— Нечто прекрасное, госпожа, — сказал Фритьоф, оглядев Стиорру с головы до ног. — Прекрасное, как сама леди.
— Откуда тебе знать? — едко спросила Брида. — Найди ей что-то подобающее королеве Британии, — Брида почти выплюнула последние слова. — Нечто достойное ярла. Но если ты разочаруешь ярла, — повернулась она к Стиорре, — станешь моей, поняла?
— Нет, — ответила Стиорра, но не потому, что этому не суждено было случиться, а потому что хотела досадить Бриде.
И ей это удалось.
— Ты еще не королева! — завопила Брида. — Еще нет, девочка! И если надоешь ярлу Рагналлу, то позавидуешь судьбе рабыни в самом дешевом притоне Британии,— она вздрогнула. — Это случится, девочка, случится. Ты — дочь своего отца, его дурная кровь еще в тебе заговорит, — она захохотала. — Ступай к своему королевству, но не забывай, что закончишь моей рабыней и тогда пожалеешь о том, что твоя мать раздвинула ноги. А теперь отдай мне дочь.
Стиорра не шевельнулась, лишь покрепче стиснула ручонку Гизелы. Большой зал замер. Казалось, вся толпа затаила дыхание.
— Отдай мне свою дочь! — отчетливо прошипела каждое слово Брида.
— Нет, — ответила Стиорра.
Я медленно и осторожно двигал ножны Осиного Жала, чтобы перехватить рукоять правой рукой. Схватив её, я вновь замер.
— Твоей дочери повезло, — нараспев заговорила Брида, словно желая обольстить Стиорру. — Твой новый муж не желает знать твое отродье! Ты не можешь взять ее с собой! Но я подарю ей новую жизнь в превеликой мудрости, я сделаю ее ведуньей! Она получит власть богов!
Брида протянула руку, но Стиорра упрямо не отпускала дочь.
— Один, — продолжила Брида, — пожертвовал глазом, чтобы обрести мудрость. Твое дитя обретет подобную мудрость! Она сможет узреть грядущее!
— Ты ее ослепишь? — ужаснулась Стиорра.
Я медленно, очень медленно вытянул короткий клинок из ножен. Темный плащ Стиорры скрывал меня от Бриды.
— Я не ослеплю её, дурочка, — проворчала Брида, — а открою её глаза богам. Дай её мне!
— Нет! — ответила Стиорра.  Я держал Осиное жало за клинок.
— Фритьоф, — произнесла Брида, — возьми ребенка.
— Ослепить её сейчас? — спросил Фритьоф.
— Ослепить немедленно, — подтвердила Брида.
Фритьоф положил посох и достал из мешочка на поясе шило — короткий и толстый металлический шип с деревянной рукояткой в форме луковки. Подобным шилом кожевники прокалывают отверстия.
— Подойди, дитя, — сказал он и шагнул вперед, а Стиорра сделала шаг назад. Она спрятала Гизелу за спину, а я взял ребенка за руку, одновременно ткнув рукоять Осиного Жала в ладонь дочери. Фритьоф, не догадываясь о том, что его ждет, наклонился, чтобы вырвать ребенка из-за спины Стиорры, которая внезапно ударила Осиным Жалом сверху вниз.
Брида начала что-либо понимать, когда Фритьоф вскрикнул. Он отшатнулся, шило задребезжало по камням, он схватился за пах и застонал, кровь ручьем лилась по его ногам. Я толкнул Гизелу назад в толпу и занял ее место. Все вокруг достали саксы или ножи, Сигтрюгр протискивался сквозь толпу, а Ситрик шел рядом, неся Вздох Змея.
— Мы убили двоих снаружи, господин, — сообщил он, подавая мне меч.
Фритьоф рухнул наземь. Удар Стиорры отскочил от ребер, вспорол живот до самого паха, и теперь мужчина жалобно скулил, суча ногами под своими длинными одеждами. Все мои люди сейчас стояли с мечами или саксами в руках. Один стражник оказался настолько глуп, что выставил копье, он рухнул под ударами мечей. Я толкнул Сигрюггра вперед.
— Давай на помост, — приказал я ему, — трон твой!
— Нет! — раздался пронзительный визг Бриды.  Ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять, в чем дело, чтобы понять, что в её Большой зал вторгся превосходящий числом противник. На мгновение она уставилась на Фритьофа, потом бросилась на Стиорру, но её перехватил Сигрюггр и оттолкнул с такой силой, что Брида споткнулась на камнях и растянулась на спине.
— Помост, — крикнул я Сигрюггру. — Оставь её!
Мои люди, к которым я теперь причислял команды Орвара, намного превосходили числом собравшихся в зале. Я заметил, как сын, пройдясь по одной стороне зала, мечом вышиб копья из рук стражей. Ситрик держал меч у горла Бриды, не давая ей подняться. Он вопросительно на меня посмотрел, но я покачал головой. Ему не выпадет право её убить. Сигтрюгр добрался до помоста, где заливались плачем две слепые девочки, а стражи, не выпуская копий, ошалело смотрели на царящую перед ними суматоху. Сигтрюгр встал у трона и смерил каждого из стражей взглядом, после чего те один за другим опустили копья.
Он содрал черную ткань с трона, отбросил её в сторону, пинком отшвырнул скамейку и сел. Потянувшись, привлек к себе обеих девочек и, удерживая у коленей, утешал их.
— Держи эту тварь здесь, — наказал я Ситрику и присоединился к Сигтрюгру на помосте.
— Вы, — рявкнул я восьмерым копейщикам, охранявшим трон, — бросайте копья и ступайте к остальным.
Я указал на собравшихся в зале и подождал, пока стражи повиновались. Лишь один человек из воинов Бриды поднял оружие, и то, видимо, скорее со страха, чем из верности. Брида, как и Рагналл, правила при помощи страха. Её сторонники рассеялись как туман под палящим солнцем.
Я встал перед помостом.
— Меня зовут Утред Беббанбургский.
— Нет! — прохрипела Брида.
— Заткни ей пасть, — велел я Ситрику и подождал, пока тот опустил меч, отчего Брида мгновенно смолкла. Я оглядел незнакомых людей и не заметил на их лицах вызова.
— Встречайте вашего нового короля, — прокричал я, — Сигтрюгра Иварсона!
Ответом послужило молчание. Я подметил облегчение на лицах многих сторонников Бриды, но, объявив Сигтрюгра королем при живом брате, я еще не сделал его этим самым королем. Каждый из сторонников Бриды думал о том же, гадая, кого из братьев поддержать.
— Встречайте вашего нового короля, — повторил я, угрожающе повысив голос, — Сигтрюгра Иварсона!
Мои люди закричали приветствия, и медленно, неохотно клич подхватили остальные. Сигтрюгр снял шлем и улыбался. Выслушав овации, он поднял руку, призывая к молчанию. Когда зал стих, он обратился к одной из слепых девочек, но говорил слишком тихо, чтобы я смог расслышать. Склонившись, он выслушал ответ ребенка и повернулся к волнующейся толпе.
— Клятвы будут принесены, — сказал он.
— Но сперва, — Сигтрюгр поднялся, — та тварь, что ослепила этих девочек и собиралась ослепить мою дочь, — он указал на раненого Фритьофа и, подойдя к краю помоста, обнажил меч. — Тот, кто ослепляет детей, — сказал он, спускаясь по каменным ступеням, — не мужчина.
Он подошел к Фритьофу, который в ужасе воззрился на него.
— Девочки кричали? — спросил его Сигтрюгр.
Фритьоф, который скорее испытывал боль, нежели был серьезно ранен, промолчал.
— Я задал тебе вопрос, — сказал Сигтрюгр, — девочки кричали, когда ты их ослепил?
— Да, — прошептал Фритьоф.
— Теперь слушайте, девочки! — воскликнул Сигтрюгр. — Слушайте как следует! Ибо это ваша месть!
Он дотронулся острием меча до лица Фритьофа, и мужчина в ужасе закричал.
Сигтрюгр замер, позволив крику отдаться эхом по залу, и трижды опустил меч. Двумя ударами он ослепил Фритьофа, третьим — перерезал ему горло. На пол хлынула кровь, смешавшись с мочой. Сигтрюгр смотрел, как умирает Фритьоф.
— Быстрей, чем заслуживал, — сокрушенно заметил он.  Нагнувшись, он вытер клинок о плащ Фритьофа и вложил меч в ножны. Вместо него зять обнажил сакс и кивнул Ситрику, охраняющему Бриду.
— Пусть встанет.
Ситрик отошел в сторону. Брида помедлила, а затем внезапно вскочила на ноги и бросилась на Сигтрюгра, намереваясь выхватить у него сакс. Но зять без видимых усилий удержал её от себя на расстоянии вытянутой руки.
— Ты хотела ослепить мою дочь, — сурово сказал он.
— Я бы наградила ее мудростью!
Сигтрюгр держал ее левой рукой, а правой поднял сакс, но вмешалась Стиорра. Она дотронулась до его правой руки.
— Она моя.
Сигтрюгр помедлил и кивнул.
— Она твоя.
— Дай ей меч, — промолвила Стиорра. Она по-прежнему держала Осиное Жало.
— Дать ей меч? — нахмурился Сигтрюгр.
— Отдай его ей, — приказала Стиорра. — Выясним, кого любят боги. Дочь Утреда или её.
Сигтрюгр протянул Бриде рукоять сакса.
— Посмотрим, кого любят боги.
Брида загнанно озиралась по сторонам в поисках отсутствующего сочувствия. Мгновение она не обращала внимания на протянутый сакс, потом внезапно выхватила его из руки Сигтрюгра и молниеносно направила меч зятю в живот, но тот презрительно отбил лезвие в сторону правой рукой. Редко когда у сакса заостренное лезвие, им колют, а не режут. Так что клинок не оставил следа на запястье Сигтрюгра.
— Она твоя, — повторил он Стиорре.
И моя первая любовь умерла. Умерла некрасиво, поскольку в дочери моей кипела злоба. Стиорра унаследовала от матери красоту, выглядела спокойной и изящной, но под её прелестью таилась сталь. Мне довелось видеть, как она с радостью на лице убила священника. Эту же радость я заметил, когда она насмерть зарубила Бриду. Она могла покончить с ней быстро, но предпочла убить её медленно, превратив в скулящее, пропитанное кровью и мочой месиво, прежде чем одним взмахом перерезать горло.
Так Сигтрюгр Иварсон, Сигтрюгр Одноглазый, стал королем Эофервика.
Большая часть жителей Эофервика присягнула Рагналлу, но теперь почти все преклонили колени перед его братом, сцепили руки поверх его ладоней. И вновь я заметил на их лицах облегчение. Захваченных христиан, которых держали для следующей массовой бойни Бриды, освободили.
— Больше никакого насилия, — наказал я Онарру Гормсону. Он, как и остальные жители, присягнул Сигтрюгру, хотя горстка воинов отказалась отрекаться от клятвы Рагналлу. Одним из них оказался Скопти Альсвартсон, тот самый, что захватил троих священников и приволок их в Эофервик на потеху Бриде. Он оказался упрямым норвежцем, закаленным воином с хищным лицом и длинными волосами до пояса, заплетенными в косицы. За собой он вел тридцать восемь человек, корабельную команду. Рагналл отвел ему земли к югу от города.
— Я уже принес клятву, — дерзко заявил он мне.
— Отцу Рагналла, Ивару.
— И его сыну.
— Ивар приказал тебе принести ту клятву, — ответил я.
— Я принес её добровольно, — твердил он.
Я не стал бы убивать человека за то, что тот отказывался отречься от своей клятвы. Сторонников Бриды освободила от обязательств её смерть. Большинство из них были сбиты с толку стечением обстоятельств, столь круто изменивших их жизнь. Часть сбежала, вне всякого сомнения направившись к мрачной крепости Дунхолм. Настанет день, когда нам придется выгнать их оттуда сталью, но большинство присягнуло Сигтрюгру. Немногие, не больше десятка, прокляли нас за её гибель и приняли собственную смерть. Среди них оказался и Бринкэтил, пытавшийся ударить мою дочь и осыпавший меня оскорблениями. Он-то был готов присягнуть, но сделав меня своим врагом, принял смерть. Скопти Альсвартсон не проклинал нас и не задирал. Он просто заявил, что сохранит верность Рагналлу.
— Делайте со мной что хотите, только дайте умереть как мужчине.
— Я отобрал твой меч? — поинтересовался я, и он покачал головой. — Оставь его себе, но пообещай кое-что.
— Пообещать? — он с опаской взглянул на меня.
— Что не покинешь город без моего позволения.
— И когда это будет?
— Скоро, очень скоро, — ответил я.
Он кивнул.
— И я смогу пойти к ярлу Рагналлу?
— Можешь делать всё, что хочешь, но только когда я тебя отпущу.
Он мгновение поразмыслил и снова кивнул.
— Обещаю.
Я плюнул на свою ладонь и протянул ему руку. Он плюнул на свою, и мы пожали руки.
Орвар нашел свою жену. Мы нашли всех заложников. Их держали в заточении в монастыре. Хоть они и уверяли, что с ними обращались хорошо, некоторые не удержались от вздоха облегчения, когда Сигтрюггр поведал им о смерти Бриды.
— Мужья скольких из вас служат моему брату? — спросил он, и восемь женщин подняли руки.
Их мужья находились далеко на юге, на службе у Рагналла, где разоряли и насиловали, грабили и жгли.
— Мы скоро пойдем на юг, и вы пойдете вместе с нами, — пообещал Сигтрюгр.
— Но ваши дети должны остаться здесь, — настоял я. — Они будут в безопасности.
— Будут в безопасности, — повторил Сигтрюгр. Восемь женщин возмутились, но Сигтрюгр прервал их протесты.
— Вы отправитесь с нами, но не ваши дети, — заявил он.
Теперь мы располагали семью сотнями воинов, хотя несмотря на клятвы, на их верность полагаться было нельзя. Я понимал, что многие последовали за Сигтрюгром, чтобы избежать неприятностей. Возможно, они разбегутся по своим усадьбам при первой же возможности. Горожане по-прежнему жили в страхе, опасаясь мести Рагналла или того, что Брида, будучи ведьмой, не умерла, и нам пришлось провезти её тело по городу. Мы уложил труп на телегу, вслед за которой волочился черный стяг. Отвезли на берег реки к югу от города, где сожгли тело. Той ночью мы устроили пир, изжарили целиком трех быков на громадных кострах из крестов Бриды. Четыре человека погибли, затеяв свару за выпивку, но то была малая цена. Большинство довольствовались тем, что слушали песни, пили и гонялись за шлюхами Эофервика.
И пока они распевали, напивались и кувыркались со шлюхами, я написал письмо.
Альфред настоял на том, чтобы я выучился читать и писать, чего я никогда не хотел. Мальчишкой мне хотелось изучать верховую езду, искусство владения мечом и щитом, но наставники колотили меня, пока я не смог читать их нудные сказки о скучных людях, которые проповедовали тюленям, тупикам и лососю. Я мог к тому же писать, хотя и неразборчиво. Мне не хватило терпения выводить буквы в ту ночь, вместо этого я нацарапал их затупившимся пером поперек листа, но решил, что слова можно разобрать.
Я написал Этельфлед. Сообщил, что я в Эофервике, где теперь новый король, который отказался от притязаний Нортумбрии на Мерсию и готов подписать с ней мир. Хотя сперва следует разбить Рагналла, ради чего мы через неделю выступим на юг. «Я приведу пять сотен воинов», — писал я, хотя надеялся, что их окажется больше. Рагналл, настаивал я, будет превосходить нас числом, и я не лукавил, хотя умолчал о том, что сомневаюсь в верности большинства его людей. Рагналл командовал ярлами, чьих жен держал заложницами в Эофервике. Теперь эти женщины отправятся вместе с нами на юг.
Рагналл правил при помощи страха. Я же оберну страх против него, показав его людям, что теперь их семьи у нас, но в письме к Этельфлед я об этом умолчал. «Я хочу, чтобы ты, — старательно выводил я буквы, — последовала за ордой Рагналла, что направится к нам, в чем я не сомневаюсь, и помогла нам разбить его, если даже местом сражения станет Нортумбрия». Я понимал, что она не желала вести армию в Нортумбрию из-за настойчивых просьб её брата не вторгаться в северное королевство без него. Поэтому предложил ей возглавить набег в отместку за причиненный армией Рагналла урон.
Доставить письмо я поручил сыну, велев добавить на словах, что мы выступим вслед за ним через три-четыре дня.
— Мы пойдем на Линдкольн, — сказал я ему.
Возле того города сходились дороги. Одна вела на юг, к Лундену, вторая тянулась на юго-запад, в самое сердце Мерсии.
— Пожалуй, выберем дорогу на Ледекестр, — добавил я, подразумевая ту, что вела в сердце Мерсии.
— И Рагналл выйдет тебе навстречу, — промолвил сын.
— Так скажи об этом Этельфлед! Или тому, кто командует её войском. Скажи, чтобы преследовали его по пятам.
— Если они покинули Честер, — в голосе сына послышалось сомнение.
— Мы все в опасности, если они еще там, — произнес я, прикоснувшись к молоту.
Я дал сыну в сопровождение тридцать всадников и одного из священников, спасенных от безумного вызова, что Брида бросила христианскому богу. Священник, отец Уилфа, оказался честным юношей, чья искренность и бросавшаяся в глаза набожность, на мой взгляд, могли произвести впечатление на Этельфлед.
— Расскажи ей о себе, — велел ему я, — поведай о том, что здесь произошло! Я показал ему тела, которые мы сняли с крестов Бриды. Я подметил ужас на его лице и проследил, чтобы от него не укрылось, что именно языческая армия датчан и норвежцев остановила эту резню.
— И передай, что Утред Беббанбургский совершил это, находясь у нее на службе.
— Я сообщу ей, господин, — произнес отец Уилфа. Он мне нравился. Уилфа был почтителен, но не угодлив. — Ты знаешь, господин, что случилось с архиепископом Этельбалдом?
— Его сожгли заживо, — ответил я Уилфе.
— Да поможет нам Бог, — вздрогнул он. — А собор осквернили?
— Передай леди Этельфлед, что его смерть отомщена, церкви вновь открыты и собор очищают.
Во вместительном соборе Брида устроила стойло. Она разворотила алтари, сорвала священные хоругви и выкопала мертвецов из могил.
— Не забудь добавить, что король Сигтрюгр обещал свое покровительство христианам.
Было непривычно величать зятя королем Сигтрюгром. В дворцовой сокровищнице обнаружили обруч из позолоченной бронзы, который я заставил его носить вместо короны. Наутро после пира Большой зал наполнили просители, в основном те, чьи земли Рагналл отнял в пользу своих сторонников. В доказательство своих притязаний они принесли хартии. Стиорра, умеющая читать, сидела за столом рядом с троном мужа и разбирала старинные документы. Один из них оказался подписан моим отцом, где тот передавал земли, о существовании которых я даже не догадывался. Многие не имели при себе хартий, лишь возмущенно заявляли, что указанными землями испокон веков владели их отцы, деды и прадеды.
— Как же мне поступить? — спросил у меня Сигтрюгр. — Я не знаю, как отличить, кто говорит правду!
— Ничего им не обещай, пока не разделаешься с Рагналлом. Тогда отыщи грамотного священника и вели ему составить список всех просителей.
— Какой от этого прок?
— Получишь отсрочку, потянешь время. А когда умрет твой брат, созовешь витан.
— Витан?
— Совет. Потом собери во дворце всех просителей, пусть по одному выскажут свои претензии, а решать предоставь совету. Они знают, кто в действительности владеет землей. Знают своих соседей. Знают и то, какие земли принадлежат сторонникам твоего брата. Теперь ты можешь раздать эти земли. Но дождись смерти брата.
Чтобы убить Рагналла, нам требовались лошади. Финан прочесал весь город, отправил людей в широкую долину реки Юз и набрал четыреста шестьдесят две лошади. Львиная доля лошадей принадлежала воинам Бриды, остальных же мы купили на монеты и серебро из ее казны. Лошади оказались неважными. Не хотелось бы мне на них ехать на битву, но они доставят нас на юг быстрей наших двоих, что и требовалось. Отобрав с десяток худых кляч, я передал их Скопти Альсвартсону, сдержавшему обещание остаться в городе, пока я не позволю ему отбыть.
— Можешь идти, — сказал я ему спустя два дня после того, как мой сын ускакал на юг.
Скопти не был глупцом и понимал, что я его использую. Он поскачет в Мерсию и расскажет Рагналлу о том, что приключилось с Бридой и сторонниками Рагналла в Эофервике. Предупредит Рагналла о том, что мы идем. Этого я и добивался. Я намеренно позволил Скопти увидеть лошадей, которых мы собрали, даже дал ему время их сосчитать, чтобы сообщить Рагналлу о малочисленности нашей армии — меньше пяти сотен человек. Этельфлед я отписал, что мы выступим больше чем с пятью сотнями, но эта надежда увядала. Я догадывался, что наша армия окажется угрожающе малочисленной, но мерсийская армия восполнит недостаток.
— Передай Рагналлу, что мы найдем его и прикончим. Убьем и тебя, если сохранишь ему верность.
— Я дал клятву, — упрямо ответил Скопти и поскакал на юг.
Большинству его людей пришлось идти пешком. Они последуют за Скопти, который по моим расчетам доберется до Рагналла за три-четыре дня. Хотя, возможно, Рагналлу уже известно о событиях в Эофервике, известно о возвращении брата и смерти Бриды. На север шел непрерывный поток рабов, неизменно в сопровождении воинов Рагналла. Не исключено, что беглецы из города повстречались с одним из таких отрядов, что повернул назад с известием для Рагналла. Как бы то ни было, он или уже знает или вскорости прознает. Но как он отреагирует на возвращение Сигтрюгра? Он знал, что за ним гонится армия Этельфлед, по-крайней мере, я на это надеялся, а теперь новый враг наступает с севера.
— Если у него есть голова на плечах, он пойдет на восток. — сказал Финан. — Найдет корабли и уплывет.
— Если у него есть голова на плечах, он пойдет на Этельфлед и разгромит её, а потом пойдет на нас, — ответил я. — Только он так не поступит.
— Не поступит?
— Больно ненавидит брата. Сперва он пойдет на нас.
Спустя два дня после того, как Скопти отбыл предупредить Рагналла, мы тоже выступили на юг.
Армия набралась у нас небольшая — триста восемьдесят четыре всадника. Остальных мы оставили в Эофервике под началом Орвара. Я хотел взять намного больше, но лошадей жутко не хватало, к тому же часть мы выделили под обоз. Кроме того, Сигтрюгра волновали сторонники Бриды, многие из них после смерти повелительницы удрали на север. Зять считал, что они способны заручиться достаточной поддержкой, чтобы напасть на Эофервик. Я же полагал, что они скорее всего заперлись за высокими стенами Дунхолма. Однако уступил желанию Сигтрюгра оставить в Эофервике внушительный гарнизон. Он ведь был королем.
Триста восемьдесят четыре воина выехали в сопровождении девяти женщин. Одной из них была Стиорра. Как и Этельфлед, она всегда добивалась своего, к тому же она, похоже, опасалась оставаться с Орваром, который не так давно был человеком Рагналла. Я доверял Орвару, как и Сигтрюгр, настоявший на том, чтобы его дочь, моя внучка, осталась в городе под защитой Орвара. Стиорра расстроилась, но согласилась. Остальные женщины, заложницы Рагналла и жены ярлов Короля Моря, стали моим оружием.
На юг мы следовали по римской дороге. Если бы Рагналл разбирался в сети римских дорог, паутиной опутывающих Британию, он догадался бы, что из Эофервика мы поскакали к Линдкольну, поскольку эта дорога предлагала кратчайший путь. Хотя сомневаюсь, что он поспел бы подтянуть свою армию, чтобы преградить нам путь. Последние известия о нем, пусть и давние, говорили, что Рагналл продвигается на юг Мерсии. Так что до самого Линдкольна и даже середины пути до Ледекестра я не ожидал заметить столбов дыма. Ледекестр, мерсийский город, где, сколько я себя помнил, всегда правили датчане, располагался на обширном участке земель, что так и не покорили саксы, и которые Этельфлед поклялась отвоевать. Южнее Ледекестра простирались земли, которыми не правили ни датчане, ни саксы. Место набегов и разрухи, край, отделяющий два народа и две религии.
Впереди скакали разведчики. Мы по-прежнему находились в Нортумбрии и несли знамя Рагналла с красным топором, но я вел войско словно по вражеской территории. По ночам мы не разжигали костров, место, чтобы поспать, поесть и дать отдых лошадям, выбирали вдали от дороги. Сейчас мы разбили лагерь к западу от Линдкольна. Но мы с Сигтрюгром в сопровождении десятка людей пересекли римский мост и по крутому склону въехали в город, где нас встретил управляющий с серебряной цепью на груди — пожилой, седобородый и однорукий мужчина.
— Лишился руки в битве с западными саксами, — весело пояснил он, — зато мерзавец, её оттяпавший, расстался с обеими!
Он оказался датчанином по имени Асмунд и служил ярлу Стину Стигсону.
— Стин месяц назад присоединился к Рагналлу, — поведал нам Асмунд, — вы тоже к нему направляетесь?
— Да, — ответил Сигтрюгр.
— Но где он? — спросил я.
— Кто его знает? — все так же весело отвечал Асмунд. — Последнее, что мы слышали, будто они пошли на юг. Могу только сказать, что ярл Стин неделю назад выслал стадо в пятьдесят голов, и погонщики заявили, что дорога заняла четыре дня.
— А где мерсийцы? — поинтересовался я.
— О них ни слуху, ни духу! Мы разговаривали у ворот, ведущих сквозь римские стены, с вершины которых открывался широкий обзор, но к небу не поднимались столбы дыма. Зеленые, покрытые буйной зеленью окрестности выглядели безмятежно. Казалось невероятным, что две армии рыщут в поисках друг друга в этом краю лесов, пастбищ и пахотных земель.
— Рагналл посылал рабов в Эофервик, — сказал я. Мы надеялись встретить один из отрядов Рагналла, вывозивший из Мерсии рабов, и выпытать, где может находиться Рагналл, но ни один не обнаружили.
— Уже с неделю никого не видел! Может, он сгоняет бедолаг в Ледекестр? Тащи сюда!
Последние слова были обращены к служанке, которая принесла корзину с кувшинами эля. Асмунд взял два и передал нам, остальное же велел девушке поднести воинам.
— Вам лучше продолжить путь на юг! — слегка запальчиво заторопил нас Асмунд. — Кого-то да найдете!
Такая запальчивость меня насторожила.
— Ты часом не видал Скопти Альсвартсона?
— Скопти Альсвартсона? — слегка замялся он. — Не знаю такого, господин.
Я переложил кувшин в левую руку, а правой коснулся рукояти Вздоха Змея. Асмунд поспешно отступил. Я притворился, будто поправляю меч для пущего удобства, допил эль и передал кувшин служанке.
— Мы поскачем дальше на юг, — сказал я к облегчению Асмунда.
Асмунд нам лгал. Связно и убедительно, но Скопти Альсвартсон наверняка проезжал мимо Линдкольна. Как и мы, он бы выбрал кратчайший путь на юг. Этим и объяснялось, почему люди Рагналла шли другой дорогой. Их предупредил Скопти. Конечно, Скопти и его люди могли проехать по городу, не задержавшись, но подобное казалось маловероятным. Они бы потребовали еды и свежих лошадей, чтобы сменить усталых кляч, которых я ему всучил. Взглянув в глаза Асмунду, я заметил, что тот волнуется. Я улыбнулся.
— Благодарю за эль.
— Не стоит, господин.
— Сколько у тебя здесь людей? — спросил я.
— В обрез.
Он хотел сказать, что их не хватает для защиты стен. Линдкольн был бургом, но я подозревал, что большая часть гарнизона направилась на юг вместе с ярлом Стином. Настанет день, подумалось мне, когда людям придется умирать на этих римских стена во имя Инглаланда.
Я бросил последний взгляд на юг с линдкольноского холма, откуда все виднелось как на ладони. Рагналл где-то там, я это чуял. Он уже знает, что Брида мертва, что Эофервик пал, и жаждет мести.
Он идет нас убивать. Я смотрел на бескрайний простор щедрого края, где тени облаков скользили по рощицам и лугам, по ярко зеленеющим посевам пшеницы, фруктовым садам и полям. Я знал, что там затаилась смерть. Рагналл шел на север.
А мы пошли на юг.
— Два дня, — сказал я, когда Линдкольн остался позади.
— Два дня? — переспросил Сигтрюгр.
— Через два дня Рагналл нас найдет.
— С семью сотнями воинов.
— Больше чем с семью, пожалуй.
Мы не видели никаких признаков ни мародеров Рагналла, ни мерсийского войска. Вдалеке не вился дым, намекающий на то, что армия разожгла походные костры. Конечно, в небе виднелся дым, он всегда виднеется. Крестьяне топят свои очаги, в лесу трудятся угольщики, но нигде не было видно огромных клубов дыма, выдающих присутствие армии. Походным кострам мерсийской армии, будь она здесь, следовало располагаться далеко на западе. Тем днем мы сошли с римской дороги и пошли на запад. Я больше не шел, чтобы втянуть Рагналла в сражение, я нуждался в помощи. В воинах Этельфлед.
В тот же день мы набрели на лесную прогалину, где стояли развалины заброшенной лачуги. Возможно, когда-то она служила домом леснику, теперь же от нее осталась большая куча соломенной кровли, прикрывающей вырытое в тощей почве отверстие. Мы провели целый час, рубя ветки и нагромождая их поверх соломы, и выехали на запад, оставив там двух разведчиков. Мы шли нехожеными тропами, коровьими тропками, что бесконечно вились в сторону заходящего солнца. На закате мы остановились и, оглянувшись на лес, что уже поглощала тьма, заметили вспыхнувшее посреди леса пламя. Разведчики подожгли солому, и пламя служило маяком для наших врагов. Я надеялся, что Рагналл заметит дым, окутавший закатное небо, и бросится на восток в надежде нас отыскать, а мы тем временем поскачем на запад.
На следующее утро дым по-прежнему серел на фоне голубого неба. Мы оставили его далеко позади, поскакав прочь от восходящего солнца. Наши разведчики выехали далеко на юг, но не обнаружили врага. Как не нашли и союзников. Мне вспомнилась перепалка в Честере, когда я хотел выступить против врага, а все остальные, за исключением епископа Леофстана, настаивали, чтобы я остался в Честере. Неужто Этельфлед и впрямь так поступила? Сын, если он еще жив, должен был добраться до Этельфлед, если та по-прежнему укрывается в Честере. Неужто она так зла на меня, что бросит нас умирать среди холмов?
— Что мы затеяли, отец? — спросила Стиорра.
Сказать по правде? Мы бежали. В действительности я направился на запад, к далекому Честеру, в надежде отыскать там силы мерсийцев.
— Я хочу оттянуть Рагналла на север, — сказал я, — чтобы загнать в ловушку между нами и мерсийцами.
И я не лгал. Ради этой цели я повел свою армию на юг от Эофервика, но с самого Линдкольна меня неотвязно преследовал страх, что мы остались одни, что никакие мерсийцы не идут по пятам Рагналла, что нам предстоит столкнуться с ним в одиночестве. Но я бодрился.
— Нам только следует избегать Рагналла, пока мерсийцы не подойдут на подмогу.
— А мерсийцы знают об этом?
Хороший вопрос, на который, конечно, у меня не было хорошего ответа.
— Если твой брат до них добрался, то да.
— А если не добрался?
— Если не добрался, — мой голос помрачнел, — тогда ты с Сигтрюгром во весь опор поскачешь на север. Чтобы спасти свою дочь и укрыться. Уплывешь за море! Просто скроешься!
Последние слова я произнес со злостью, но злился не на дочь, а на самого себя.
— Мой муж не побежит, — отрезала Стиорра.
— Тогда он глупец.
А я еще больший глупец. Я вбивал в голову юного Этельстана советы, наказывая ему не терять хладнокровия, подумать, прежде чем обнажать меч. А сам необдуманно обрек свое небольшое войско на катастрофу. Я собирался объединиться с мерсийской армией, загнать Рагналла в ловушку между нашими войсками, но сам оказался в ловушке. Я знал, что Рагналл идет. Я не видел, не чуял его, но знал.
С каждым часом сгущалось подозрение, что мы не одни в этом невинно выглядевшем краю. О том мне кричал внутренний голос, а я научился доверять чутью. Меня преследовали, и ниоткуда не предвиделось помощи. В небе не вился дым походных костров, да и с какой стати? Рагналл скорее заморозит своих насмерть, нежели выдаст свое присутствие. Он знал, где мы, мы же не знали, куда направляется его армия.
Тем утром мы впервые увидели его лазутчиков. Мы заметили вдалеке всадников, и Эдгер, лучший мой разведчик, повел с десяток людей вдогонку за двумя врагами, но напоролся на два десятка всадников. Он смог лишь сообщить, что к югу движется большой отряд.
— Нам не удалось проскочить мимо мерзавцев, — сказал он мне. Он попытался отыскать армию Рагналла, но враг ему помешал.
— Но они, должно быть, неподалеку, — предположил Эдгер и не ошибся. Я подумывал свернуть на север, вернуться в Эофервик, попытаться оторваться от погони Рагналла, но даже доберись мы до города, то оказались бы там взаперти. Войско Этельфлед ни за что не зайдет так далеко в Нортумбрию, чтобы нам помочь. Надежды на спасение нет, нас ждет штурм стен Эофервика и безжалостная резня в узких улочках.
О чем же я думал? Я рассчитывал, что Этельфлед вышлет отряды, которые будут нападать на Рагналла, что неподалеку от норманнов находится мерсийская армия в четыре-пять сотен человек, которые присоединятся к нам. Я рассчитывал изумить Этельфлед захватом Эофервика, представить ей нового короля Нортумбрии, что поклянется ей в мире, поднести как трофей знамя Рагналла с кроваво-красным топором. Я задумал подарить Мерсии новую песнь об Утреде, взамен же подарил её скальдам Рагналла.
Поэтому я и утаил от Стиорры правду. Что привел её к беде, но к полудню об этом наверняка догадалась вся моя армия. Мы скакали по холмистой гряде, высящейся над широкой речной долиной. Река, извилисто петляя, несла свои мерные воды к морю между лугами с густой травой, где паслись овцы. За это мы и сражалась, за этот богатый край. Мы по-прежнему пробирались на запад, следуя кряжем над рекой, хотя я понятия не имел, где мы находимся. Мы справились у пастуха, на что тот исчерпывающе ответил «дома». Немного погодя, когда мы остановились на взгорке, я заметил впереди всадников. Их было трое.
— Враги, — буркнул Финан.
Стало быть, перед нами разведчики Рагналла. Они были к западу, к югу от нас, наверняка и позади тоже. Я взглянул на реку. Мы остановились южнее. Поначалу я решил, что нам удастся где-то пересечь реку и поскакать на север, но на наших клячах и когда Рагналл, так близко, как я подозревал, ему не составит труда обойти нас и принудить к сражению в удобном для него месте. Настало время укрепиться, и я послал Финана с двумя десятками всадников отыскать место, где можно будет отбиться. Как загнанный зверь я кинусь на врага, выбрав место, где смогу растерзать его, прежде чем тот подавит нас числом. Место, подумал я, где мы продержимся до подхода мерсийцев.
— Ищи вершину холма, — наказал я Финану, который едва ли нуждался в совете.
Он нашел кое-что получше.
— Помнишь место, где нас загнал в ловушку Эрдвульф? — спросил он меня по возвращении.
— Помню.
— Это такое же, даже лучше.
Эрдвульф поднял восстание против Этельфлед и загнал нас в развалины старинного римского форта у слияния двух рек. Ту осаду мы пережили. Нас спасло прибытие Этельфлед. Теперь же я оставил всякую надежду на спасение.
— Впереди излучина, — поведал Финан. — Придется пересечь реку, но есть брод. На другом берегу стоит форт.
Он оказался прав. Найденное им место было лучшим, на что я мог надеяться. Место, созданное для обороны, опять же построенное римлянами, и как в случае с Аленсестром, куда нас загнал Эрдвульф, место у слияния двух рек. Обе реки были слишком глубоки для пеших воинов, а между ними на возвышенности стоял квадратный римский форт. Единственная к нему дорога вела через северный брод, откуда мы и пришли. Следовательно, армии Рагналла пришлось бы обогнуть форт и пересечь брод, на что требовалось время. Время, за которое могла прийти мерсийская армия и вызволить нас. А не приди она, так у нас есть форт, где можно укрыться, и стены, откуда можно разить врага.
Уже почти стемнело, когда мы провели лошадей сквозь северный вход форта. Тут не было ворот, лишь дорога через остатки земляного вала, который, как и старые стены Эдс-Байрига, обвалился под действием дождя и времени. Внутри форта не виднелось следов римских зданий. Лишь дом с густой соломенной кровлей и потемневшими деревянными стенами, да амбар с хлевом, где отсутствовал скот, как и люди, за исключением старика, который ютился в одной из лачуг за стенами форта. Его ко мне привел Берг.
— Он утверждает, что место принадлежит датчанину по имени Эгиль.
— Когда-то принадлежало саксу, — сказал старик, сам оказавшийся саксом, — Хротвульфу! Я помню Хротвульфа! Он был славным человеком.
— Как зовется это место? — спросил я.
— Усадьбой Хротвульфа, как же еще! — нахмурился он.
— А где сам Хротвульф?
— Мертв и в земле сырой, господин. Вознесся на небеса, надеюсь. Его туда датчанин отправил, — сплюнул он. — Я тогда был мальцом! Простым мальцом. Дед Эгиля его убил. На моих глазах! Насадил на копье, что жаворонка на вертел.
— А Эгиль?
— Ушел, господин, прихватив все с собой.
— Сегодня ушел, — добавил Финан, указав на навоз возле амбара. — Утренний, — пояснил он.
Я спешился и обнажил Вздох Змея. Ко мне, держа в руке меч, присоединился Финан, и мы толкнули ведущую в зал дверь. Там не оказалось ничего, кроме двух грубых столов, нескольких скамей, набитых соломой тюфяков, ржавого горшка для стряпни, сломанной косы, груды тряпья и вонючих шкур. В центре зала был выложен каменный очаг, и, склонившись к нему, я пощупал серый пепел.
— Теплый, — сказал я.
Поворошив пепел Вздохом Змея, я заметил пылающие угли. Стало быть, Эгиль-датчанин не так давно был здесь, но убежал, прихватив скот.
— Его предупредили, — сказал я Сигтрюгру, когда присоединился к нему на земляном валу. — Эгиль знал, что мы придем.
И Эгилю, подумалось мне, хватило времени, чтобы прихватить свой скарб и скот. Выходит, его предупредили по-меньшей мере за полдня, и это, в свою очередь, намекало на то, что разведчики Рагналла следили за нами с самого рассвета. Я смотрел на север, за невысокий кряж между двумя реками.
— Тебе следует отвезти Стиорру на север, — сказал я Сигтрюгру.
— И бросить тебя вместе с твоими людьми?
— Ты должен уйти.
— Здесь я король, и никому не согнать меня с моей земли.
Плоский водораздел к северу тянулся меж двух рек, чьи воды сливались воедино южней форта. Сам водораздел представлял собой плоское пастбище, что полого спускалось от нас в низину, прежде чем всё так же полого подняться к густому лесу, откуда внезапно выступили всадники.
— Наши разведчики, — пояснил Финан, когда воины потянулись к мечам.
Шестеро всадников пересекли долину, и когда подъехали ближе, я заметил, что двое ранены. Один мешком обмяк в седле, у другого кровоточила голова. Всадники подвели своих взмыленных лошадей ко входу в форт.
— Они идут, господин, — произнес с седла Эдгер, кивнув на юг.
Я повернулся, но местность за рекой, залитая солнцем, по-прежнему безмолвствовала и пустовала.
— Что ты видел? — спросил Сигтрюгр.
— Там за лесом усадьба, — махнул Эдгер в сторону деревьев за рекой. — Там по меньшей мере с сотню всадников, и подтягиваются остальные. Со всех сторон валят, — он смолк, когда Фолкбальд спустил раненого с седла. — С десяток из них погналось за нами, — продолжил Эдгер, — и Сэдда схлопотал копье в живот.
— Хотя и мы оставили у них двух коней без седоков, — заметил всадник с окровавленной головой.
— Они сильно распылили силы, господин, — сказал Эдгер, — похоже, что подходят с запада, востока и юга — отовсюду, идут и идут.
На одно безумное мгновение мне захотелось повести своих людей в атаку на головные силы Рагналла. Пересечь реку, отыскать свежеприбывшие войска за далеким лесом и внести сумятицу в их ряды, прежде чем прибудет остальная армия. Но тут заворчал Финан, и обернувшись, я заметил, что у северного леса показался одинокий всадник. Под седоком, не шелохнувшись, замер серый конь. Всадник наблюдал за нами. Вслед за ним показались еще двое, затем с полдюжины.
— Они за рекой, — промолвил Финан.
Из-за леса продолжали выходить всадники. Они наблюдали за нами. Я повернулся на юг и тут заметил, что всадники, целая лавина всадников, хлынула по дороге, ведущей к броду.
— Вся армия здесь, — сказал я.
Рагналл нас нашел.

Глава тринадцатая

Вскоре после заката вспыхнул первый костер. Он полыхнул в глубине леса, за долиной, пламя отбрасывало зловещие тени среди деревьев.
Один за другим вспыхивали огни, ярко засветившиеся в северном лесу, простирающемся меж двух рек. Горело так много костров, что временами казалось, словно пылает весь лес. Вдруг, в разгар освещенной кострами ночи, на гряде послышался стук копыт, и я заметил тень всадника, скачущего на нас, но затем он свернул в сторону.
— Они хотят, чтобы мы не спали, — заметил Сигтрюгр. За первым всадником последовал второй, а на южной стороне гряды невидимый враг застучал клинком по щиту.
— Им это удается, — ответил я и взглянул на Стиорру. — И почему ты не ускакала на север?
— Забыла, — ответила она.
Эгиль же позабыл в амбаре две лопаты, и мы приспособили их, чтобы углубить старый ров перед земляным валом. Он выйдет неглубоким, но станет хоть небольшим препятствием для наступающей стены из щитов. Для сражения в открытом поле мне не хватало людей, так что свою стену из щитов мы выстроим на развалинах римских укреплений. Римляне, насколько я знал, сооружали два типа крепостей. Огромные цитадели вроде Эофервика, Лундена или Честера, которые защищали внушительные каменные стены. Возводили они и небольшие форты в сельской местности, целыми десятками, всего лишь ров с земляным валом, что венчал частокол.
Эти мелкие крепости стерегли речные переправы и дорожные развилки, и пусть бревна нашего форта давно растащили, его земляной вал, несмотря на то, что обвалился, по-прежнему был достаточно высок и представлял внушительное препятствие. Во всяком случае, так мне казалось. Людям Рагналла придется пересечь ров, взобраться на вал под наши топоры, копья и мечи. Их мертвецы и раненые образуют еще одну преграду, о которую станут спотыкаться те, кто придет нас убивать. Слабым местом крепости оставался вход. Пологая дорожка, ведущая сквозь вал, но у слияния реки густо рос терновник, мои люди нарубили его, принесли в крепость и навалили, создав преграду.
Прежде чем зашло солнце и нас поглотила тьма, Сигтрюгр осмотрел форт.
— Лишняя сотня людей нам бы не помешала, — угрюмо заметил он.
— Молюсь, чтобы он атаковал в лоб, — ответил я.
— Он не глупец.
Нам хватало людей для защиты одной стены. Если бы Рагналл пришел по дороге, ведущей через долину, и атаковал в лоб, то думаю, нам удалось бы продержаться до того дня, что христиане зовут Судным. Но если он пошлет людей напасть с двух сторон — востока и запада — то наши силы окажутся прискорбно растянуты. К счастью, местность у берегов обеих рек шла в гору, хотя склоны не были отвесными. Выходит, если бы Рагналл нас окружил, мне потребовались бы люди на обеих стенах, и еще больше людей на южной стене. Правда, и я ее знал, заключалась в том, что Рагналл подавит нас числом. Мы сразимся с ним, перебьем часть его лучших воинов, но к полудню станем трупами или пленниками, если только Рагналл не услужит мне, атаковав северную стену.
Если только не придут мерсийцы.
— У нас есть заложники, — сказал Сигтрюгр. Мы стояли на северной стене, наблюдая за угрожающими кострами и прислушиваясь к стуку углубляющих ров лопат. Еще один враг подобрался близко к форту, силуэт всадника высветило пламя костров из дальнего леса.
— У нас есть заложники, — согласился я.
Восемь женщин, жены ярлов Рагналла. Младшей было около четырнадцати, старшей — лет тридцать. Все они, что неудивительно, выглядели хмурыми и отчаявшимися. Мы держали их в доме Эгиля под охраной четырех воинов.
— Чего он боится? — спросил я Сигтрюгра.
— Боится?
— Почему он взял заложников?
— Измены, — просто ответил он.
— Клятвы недостаточно, чтобы человек хранил верность?
— Только не для моего брата, — сказал Сигтрюгр и вздохнул. — Пять лет назад, может, шесть, отец повел армию на юг Ирландии. Дела не заладились, половина армии просто села на корабли и уплыла.
— Такое случается.
— Когда захватываешь земли, рабов, скот, — продолжал Сигтрюгр, — воины хранят верность, но как только начинаются трудности... Они просто исчезают. Поэтому Рагналл берет заложников.
— Обычно заложников берут у врага, — заметил я, — а не у своих же.
— Но только не мой брат, — ответил Сигтрюгр.
Он с монотонным стуком точил меч о камень. Я взглянул на дальний лес и понял, что враги делают то же самое. Они были уверены. Знали, что заря принесет им битву, победу, поживу и славу.
— И как ты поступишь с заложниками? — спросил Финан.
— Покажу их, — сказал Сигтрюгр.
— И будешь угрожать врагам? — поинтересовалась Стиорра.
— Они — наше оружие, — безрадостно ответил Сигтрюгр.
— И ты их убьешь? — спросила Стиорра. Ее муж не ответил. — Если убьешь, — продолжила моя дочь, — то потеряешь власть над врагами.
— Достаточно просто угрожать их убийством, — заявил Сигтрюгр.
— Эти люди, — Стиорра кивнула на костры в лесу, — тебя знают. Они знают, что ты не убиваешь женщин.
— Может, нам и придется, — печально произнес Сигтрюгр. — Хотя бы одну.
Все замолчали. Позади нас, в форте, воины уселись вокруг костров. Некоторые пели, хотя и невеселые песни. То были стенания. Люди знали, что их ждет, и я гадал, на скольких из них можно положиться. Я был уверен в своих воинах и людях Сигтрюгра, но четверть воинов еще неделю или две назад присягнула Рагналлу, как они будут сражаться? Не удерут ли? Или страх перед гневом Рагналла заставит их еще яростнее биться за меня?
— Помнишь Эрдвульфа? — вдруг спросил Финан.
Я слегка улыбнулся.
— Знаю, о чем ты думаешь.
— Эрдвульф? — повторил Сигтрюгр.
— Один честолюбец, — объяснил я. — Однажды он загнал нас в ловушку вроде этой. И за мгновение до того, как он собирался нас перерезать, прибыла леди Этельфлед.
— С армией?
— Он посчитал, что с армией, — ответил я, — хотя на самом деле армии у нее не было, но он решил по-другому и оставил нас в покое.
— А завтра? — спросил Сигтрюгр.
— Мерсийская армия наверняка следует за Рагналлом, — заявил я.
— Наверняка, — уныло повторил Сигтрюгр.
Я по-прежнему надеялся на эту мерсийскую армию. Уверял себя, что она не более чем в двух днях пути, где-то к западу. Может, ее ведет Меревал? Он достаточно мудр, чтобы не зажигать костров, достаточно умен, чтобы выступить до зари и ударить по Рагналлу с тыла. Я так цеплялся за эти надежды, хотя чутье и подсказывало, что они напрасны. Я знал, что без помощи мы обречены.
— Есть и другие заложники, — неожиданно произнес Финан. Все посмотрели на него. — Войско моего брата, — объяснил он.
— Думаешь, они не станут драться? — спросил я.
— Конечно, станут, они же ирландцы. Но утром, господин, отдай мне свой шлем, браслеты и всё золото и серебро, что сможешь найти.
— Они наемники, — сказал я, — ты собираешься их купить?
Он покачал головой.
— И еще мне нужна лучшая лошадь.
— Возьми всё, что хочешь.
— Для чего? — поинтересовался Сигтрюгр.
— Для колдовства, просто для ирландского колдовства, — улыбнулся Финан.
Мы стали ждать зарю.
С волчьей зарей пришел туман. Костры в дальнем лесу стали бледнее, хотя и по-прежнему оставались там, скрываясь за деревьями и дымкой. Финан попытался сосчитать костры, но их оказалось слишком много. Мы все считали. У нас имелось только триста восемьдесят пригодных для битвы воинов, а у врага — в три раза больше, может, и в четыре. Мы все считали, хотя и не говорили об этом.
Первые всадники появились вскоре после рассвета. Юнцы из армии Рагналла не могли устоять перед соблазном нас подразнить. Они выехали из леса и помчались галопом, пока не оказались перед северной стеной, и там просто стояли, в тридцати-сорока шагах, ожидая, что кто-нибудь из нас пересечет ров для драки один на один. Я отдал приказы, чтобы никто не принимал вызов, отказ побудил и других юнцов Рагналла бросить нам вызов. Его армия по-прежнему скрывалась в лесу в полумиле от нас, но он позволил горячим головам выехать вперед.
— Трусы! — проревел один.
— Выйдите и убейте меня! Если посмеете! — другой скакал перед нами взад-вперед.
— Если вы меня боитесь, может, я пришлю сестренку с вами сразиться?
Они выставлялись не только перед нами, но и друг перед другом. Подобные оскорбления всегда были частью битвы. Воинам нужно время, чтобы встать в стену из щитов, и еще больше времени, чтобы собраться с духом и наброситься на другую стену, и ритуал вызова заполнял это время. Но Рагналл не высылал людей вперед, держал их в лесу, хотя время от времени мы видели среди листьев отблеск металла. Наверное, он подбадривает предводителей речами, говорит, чего ожидает и какая их ждет награда, а тем временем юнцы явились над нами насмехаться.
— Выходите вдвоем! — прокричал воин. — Я прикончу обоих!
— Щенок, — рявкнул Сигтрюгр.
— Помню, как ты насмехался надо мной в Честере, — сказал я.
— Я был молод и глуп.
— Ты не изменился.
Сигтрюгр улыбнулся. Он надел начищенную песком и уксусом кольчугу, так что в ней отражалось солнце. Его перевязь украшали золотые бляхи, цепь трижды обвивала шею, на ней висел золотой молот. Он не надел шлем, но светлые волосы обхватывал бронзовый венец, что он обнаружил в Эофервике.
— Я одолжу Финану цепь, — предложил он.
Финан седлал большого вороного жеребца. Как и Сигтрюгр, он был в начищенной кольчуге и взял взаймы мою перевязь с замысловатыми серебряными вставками. Он расчесал волосы и украсил их кольцами, а руки увешал браслетами. Железную кромку его щита отскоблили от ржавчины, как и выцветшую белую краску с ивовых досок, чтобы на свежей древесине ярче сиял христианский крест. Он явно замыслил какое-то христианское колдовство, но не сказал какое.
Я смотрел, как он крепко затянул подпругу и повернулся, прислонился к спокойному коню и вгляделся через загороженные колючими ветками ворота, перед которыми по-прежнему бросали нам вызов полдюжины юнцов Рагналла. Остальным это надоело, и они поскакали обратно к лесу, но эти шестеро лупили пятками лошадей, направляя их к краю рва, откуда ухмылялись нам:
— Что, испугались? — спросил один. — Я готов сразиться с двумя! Не будьте сосунками! Выходите и деритесь!
Из северного леса выехали еще трое и помчались галопом, чтобы присоединиться к этой шестерке.
— С удовольствием бы вышел и прикончил кого-нибудь из них, — проревел Сигтрюгр.
— Не стоит.
— Я и не собираюсь, — он смотрел на трех всадников, что вытащили мечи. — Ну до чего же пылкие, — презрительно заявил он.
— Юнцы всегда такие, — сказал я.
— И ты таким был?
— Я помню свою первую стену из щитов, и я был напуган.  Тогда я сражался против валлийских угонщиков скота и испугался до смерти. С тех пор я дрался с лучшими из норманнов. Сталкивался щитом о щит и чувствовал вонючее дыхание врага, когда его убивал, но по-прежнему испытываю страх в стене из щитов. Однажды в стене из щитов я умру. Упаду наземь, стиснув зубы от боли, и вражеский клинок вырвет из меня жизнь. Может, сегодня, подумал я, вероятно, сегодня. Я прикоснулся к молоту на шее.
— Что они делают? — спросил Сигтрюгр.  Он смотрел не на меня, а на трех приближающихся всадников, пославших лошадей в галоп и бросившихся в атаку на оскорбляющих нас юнцов. Те обернулись, не вполне понимая, что происходит, и этой неуверенностью обрекли себя на гибель. Три всадника налетели на противников, тот, что посередине, врезался в лошадь врага и сбросил его с седла, а потом развернулся ко второму и проткнул его мечом.
Я видел, как длинный клинок пропорол кольчугу, видел, как норвежец навалился на пронзивший его меч, а его собственный упал на траву, а потом увидел, как нападавший проносится галопом мимо, чуть не вывалившись из седла, потому что его клинок застрял в кишках умирающего. Он отклонился назад, но смог выдернуть меч, а потом быстро развернул лошадь и вонзил клинок в спину раненого. Один из тех шести, что подзуживали нас, улепетывал вдоль холма, а остальные пятеро были либо мертвы, либо ранены. Ни один больше не сидел в седле.
Три всадника повернулись к нам, и я увидел, что их ведет мой сын Утред, он ухмылялся, поскакав в сторону колючей изгороди, преграждающей вход в крепость. Мы оттащили кусок изгороди, чтобы впустить троих воинов и встретили их радостными возгласами. Я увидел на шее сына большой железный молот. Пока он слезал с седла, я держал его лошадь, а потом мы обнялись.
— Притворился датчанином? — спросил я, притронувшись к его молоту.
— Точно! — ответил он. — И никто не задавал нам вопросов! Мы прибыли прошлой ночью. Оба его спутника были датчанами, что присягнули мне в верности. Они ухмыльнулись, гордые тем, что совершили. Я снял с руки два браслета и протянул каждому из них.
— Вы могли бы остаться с Рагналлом, — сказал я, — но не сделали этого.
— Мы присягнули тебе, — ответил один.
— И до сих пор ты не проигрывал битв, господин, — добавил второй, и меня кольнуло чувство вины, потому что они галопом пересекли пастбище прямо навстречу смерти.
— Тебя легко найти, — сказал сын. — Норманны слетаются, как осы на мед.
— Сколько их? — спросил Сигтрюгр.
— Слишком много, — мрачно ответил сын.
— А мерсийская армия? — поинтересовался я.
Он покачал головой.
— Какая мерсийская армия?
Я выругался и снова посмотрел на пастбище, теперь пустое, если не считать трех трупов и двух хромающих к лесу мужчин.
— Леди Этельфлед не преследует Рагналла? — спросил я.
— Леди Этельфлед его преследовала, но вернулась в Честер на похороны епископа Леофстана.
— Что? — поразился я.
— Леофстан мертв, — объяснил Утред. — Только что был жив, и вдруг скончался. Мне сказали, это случилось на праздничной мессе. Он вскрикнул от боли и рухнул.
— Нет!
Меня поразила боль утраты. Я с первого же дня невзлюбил Леофстана, когда тот заявился в город — само смирение. Я решил, что Леофстан, должно быть, лицемер. Но со временем я к нему привязался, даже восхищался им.
— Он был достойным человеком.
— Да.
— И Этельфлед вернула армию на его похороны?
Сын покачал головой и, помедлив, взял чашу с водой из рук Берга.
— Спасибо, — сказал он. — Она вернулась с десятком воинов и неизменным эскортом священников, — продолжил он, отпив, — но оставила Цинлэфа во главе армии.
Цинлэфа, своего фаворита, которому предрекали женитьбу на её дочери.
— А что Цинлэф? — сокрушенно спросил я.
— Как я слышал, он далеко к югу от Ледекестра, — ответил сын, — и отказывается вести войско в Нортумбрию.
— Вот сволочь, — выругался я.
— Мы направились в Честер, — сказал сын, — и обратились к ней с мольбами.
— И?
— Она написала Цинлэфу, повелев выступить на север и отыскать тебя, но эти приказы дойдут до него, скорее всего, сегодня.
— А он в дне пути от нас.
— Это по меньшей мере, — согласился сын, — так что с этими выродками придется справляться самим.
Он ухмыльнулся и затем вновь меня удивил, повернувшись к Финану.
— Эй, ирландец!
Финана смутило подобное обращение, но он не показал виду.
— Лорд Утред? — кротко откликнулся он.
Сын же скалился как безумец.
— За тобой два шиллинга.
— Неужели?
— Помнишь, ты обмолвился, что жена епископа скорее всего жаба?
— Помню, — кивнул Финан.
— А вот и нет. С тебя два шиллинга.
Финан фыркнул.
— Мне придется поверить тебе на слово, господин! А чего стоит твое слово? Ты и трактирную девку в Глевекестре посчитал красавицей, хоть у неё лицо смахивало на бычью задницу. Даже Гербрухт бы до нее не дотронулся, хоть я и видал, как он скреб таких, от запаха которых даже шавки шарахались!
— О, сестра Гомерь прекрасна, — возразил сын, — спроси моего отца.
— Меня? — воскликнул я. — Мне-то откуда знать?
— Потому что у сестры Гомерь родимое пятно в форме яблока, отец. Вот тут, — он коснулся перчаткой лба.
Онемев от удивления, я уставился на сына. На мгновение даже Рагналла позабыл, думая лишь о пышном теле в сарае.
— Ну что? — спросил Финан.
— Ты задолжал моему сыну два шиллинга, — расхохотался я.
А Рагналл пришел сражаться.
Я вспомнил, как Рагналл вывел своих всадников из-за деревьев у Честера, когда мстил за головы, выстроенные вокруг остатков крепости на Эдс-Байриге. Он повторил свой маневр – вывел людей единым строем из леса. Только что дальний лес пылал, залитый ярким утренним светом, зеленая листва обещала мир и покой, а мгновение спустя появились они. Ряды пеших воинов, воинов со щитами и оружием. Стена из щитов, что намеревалась вогнать нас в трепет. И они своего добилась.
Стена из щитов — страшная вещь. Это стена из дерева, железа и стали, у которой всего одна цель — убивать.
И эта стена из щитов была впечатляющей — стена выкрашенных круглых щитов, растянувшаяся вдоль плоской вершины хребта, а над ней реяли знамена ярлов, вождей, королей, явившихся нас убить. В центре, конечно, развевался красный топор Рагналла, но его окружали сорок или пятьдесят других знамен с воронами, орлами, волками, змеями и существами, каких можно увидеть только в ночных кошмарах.
Следующие за этими знаменами воины вышли из леса, остановились и громогласно загремели щитами. Я попытался как можно точнее их пересчитать и решил, что их не менее тысячи. Края стены из щитов раскинулись на склонах хребтов, грозя обвить форт и ринуться с трех сторон. Мои люди уже стояли на стенах форта. Они тоже умели считать и молчали, наблюдая за впечатляющими силами Рагналла и слушая грохот щитов.
Рагналл еще не приготовился к атаке. Он дал своим воинам нас разглядеть, чтобы они поняли, как нас мало. Воины, колотящие в щит, вызывая нас на бой, увидят стену форта и на её вершине стену из щитов, гораздо меньшую, чем их собственная. Не скроется от них, что стяга всего два – волчья голова да красный топор. Рагналл хотел, чтобы его воины знали, как легка будет победа.
Я видел, как он выехал на вороном коне впереди своей стены из щитов и обратился к воинам. Он уверял их в победе, обещал нашу смерть. Он вселял в них уверенность, и я понимал, что еще мгновение, и он начнет нас оскорблять. Предложит нам сдаться, а когда мы откажемся, двинет свою стену из щитов.
Но прежде чем Рагналл успел это сделать, к врагу поскакал Финан.
Он выехал один и ехал медленно, его лошадь поднимала ноги в густой и высокой траве. И лошадь, и всадник выглядели великолепно, увешанные золотом, сверкающие серебром. Шею Финана обвивала толстая золотая цепь Сигтрюгра, хотя он и снял с неё молот, на нем был мой шлем с изготовившимся к прыжку серебряным волком на гребне, в который Финан воткнул полоски темной ткани наподобие конского хвоста на шлеме брата. К нему-то он и направлялся, к знамени с темным кораблем, плывущим по кроваво-красному морю.
Это знамя располагалось на правом флаге строя Рагналла, на самом краю плато. У ирландцев были другие знамена — с христианскими крестами. Тот же символ Финан нацарапал на своем щите, висящем на левом боку, над сверкающими ножнами, где покоился Душегуб — меч, взятый им в бою у датчанина. Душегуб был легче большинства мечей, хотя такой же длины, и я опасался, что клинок может с легкостью сломаться под тяжелыми мечами, которыми сражалось большинство. Но Финан, давший мечу это имя, любил его.
Из рядов Рагналла выехали два воина, чтобы бросить Финану вызов. Их лошади, должно быть, стояли прямо за стеной из щитов, и я предположил, что Рагналл разрешил им сразиться, услышав, как его армия разразилась приветственными возгласами, когда выехали эти двое.
Я не сомневался, что эти двое — закаленные воины, умелые мечники, опасные в сражении, и Рагналл, как и все его люди, наверняка предположили, что Финан примет вызов одного или другого, но вместо этого он проехал мимо. Они последовали за ним, дразня, но не нападая. Это тоже часть ритуала перед битвой. Финан выехал один, и он сам выберет себе противника. Он ехал медленно и осторожно, пока не добрался до стоящих под своими знаменами ирландцев.
И заговорил с ними.
Я находился слишком далеко, чтобы расслышать его слова, но даже если бы я стоял рядом, касаясь его локтем, то не понял бы языка. Два поединщика, видимо, сообразив, что ирландец бросил вызов своим же соотечественникам, повернули назад, и Финан продолжил говорить.
Наверное, он издевался над ними. А перед его глазами стояла прекрасная как сон темноволосая девушка из клана О'Доналлов, девушка, ради которой стоило бросить вызов судьбе, девушка, которую он любил и перед которой преклонялся. Девушка, которую бросили в грязь на потеху его брату. Девушка, память о которой преследовала Финана все долгие годы после её смерти.
И из рядов ирландцев вышел человек.
То был не Коналл. Вражеская стена из щитов находилась далеко, но даже я мог разглядеть, что этот человек намного крупнее Коналла и крупнее Финана. Гора плоти в кольчуге, с огромнейшим щитом, а меч выглядел так, будто его выковали для бога, а не для человека. Меч, тяжелый как боевой топор, меч мясника. Финан соскользнул с седла.
Обе армии наблюдали.
Финан отбросил щит, и я вспомнил тот далекий день, когда я столкнулся в схватке со Стеапой. Это было еще до того, как мы стали друзьями, и никто не поставил на меня против Стеапы. Он был уже тогда известен, как Cтеапа Снотор, что означало Стеапа Мудрый. То была лишь жестокая шутка, ибо Стеапа был далеко не самым умным, зато верным, вдумчивым и неукротимым в бою.
Стеапа, как и тот, что шагал навстречу Финану, был огромным и сильным, настоящим оружием смерти, и мне предстояло сразиться с ним насмерть. Один из нас должен был умереть, если бы датчане не перешли в то утро границу. Свой поединок со Стеапой я начал с того, что отбросил щит и даже снял кольчугу. Стеапа безмолвно наблюдал за мной. Он знал, что я затеял. Я придавал себе проворства. Мне не помешает лишний вес, я стану танцевать вокруг великана, как ловкая собака, травящая быка.
Финан кольчугу оставил, но щит бросил и просто ждал.
Исполин набросился на Финана, решив сбить противника щитом. То, что за этим последовало, случилось так стремительно, и никто из нас не понял, что в действительности произошло. Поединок развернулся далеко от нас. Два воина сошлись, я увидел, как великан замахнулся на Финана щитом, и решив, что попал, развернулся, занеся в смертельном ударе огромный меч. А потом просто рухнул.
Все случилось за считанные мгновения, но я еще не встречал человека проворней Финана. Он был поджарым, даже худым, но быстрым. Он мог пользоваться Душегубом, потому что ему редко приходилось отбивать удары клинком, он просто танцевал подальше от удара. Я сражался с ним на тренировках достаточно часто и редко пробивал его защиту.
Великан, которого я принял за лучшего воина Коналла, упал на колени, и Финан перерезал ему горло, положив конец поединку. За считанные мгновения Финан играючи расправился с противником. Грохот далеких щитов стих.
И Финан снова заговорил с соотечественниками. Я так и не узнал, что он им сказал, но видел, как он подошел к стене из щитов на расстояние клинка и обратился к брату. Я понял, что это его брат, потому что шлем Коналла сиял ярче остальных, а воин стоял прямо под кроваво-красным знаменем. Братья стояли лицом к лицу. Я вспомнил их ненависть друг к другу при встрече у Честера, она наверняка никуда не исчезла, но Коналл не пошевелился. Он видел, как погиб его лучший воин, и не имел ни малейшего желания последовать за ним в ад.
Финан шагнул назад.
Обе армии наблюдали.
Финан повернулся спиной к брату и направился к своему коню.
И Коналл атаковал.
Мы замерли от удивления. Думаю, каждый, кто стоял на поле и видел это, затаил дыхание. Коналл метнулся вперед, нацелив меч Финану в позвоночник, и Финан развернулся.
Сверкнул Душегуб. Я не слышал лязга клинков, только увидел, как меч Коналла взлетел вверх, будто подброшенный, а Душегуб рассек Коналлу лицо. Финан же отвернулся и пошел прочь. Никто не произнес ни слова. Все увидели, как Коналл с окровавленным лицом сделал шаг назад и смотрел, как уходит Финан. И Коналл снова напал. На этот раз он метил Финану в затылок. Финан уклонился, вновь развернулся и ударил брата в лицо рукоятью Душегуба. Коналл пошатнулся, споткнулся и тяжело осел.
Финан подошел к нему. Не обращая внимания на меч брата, он просто приставил Душегуб к горлу Коналла. Я ожидал увидеть молниеносный выпад и фонтан крови, но вместо этого Финан держал клинок у горла брата и разговаривал с его воинами. Коналл попытался поднять меч, но Финан пинком презрительно отбросил его в сторону, наклонился и левой рукой схватился за шлем брата.
И стащил его.
Он по-прежнему стоял над братом, теперь даже с еще большим презрением вложил Душегуб в ножны, снял мой шлем и надел увенчанный королевской короной и лошадиным хвостом шлем Коналла. Король Финан.
А потом просто ушел, поднял свой щит из травы и забрался в седло. Он унизил брата, и теперь проехал вдоль всего строя воинов Рагналла. Финан не спешил. Он вызывал воинов выйти и сразиться с ним, но никто не вышел. В этой неторопливой езде сквозило презрение. Конский хвост увенчанного золотой короной шлема заструился сзади, когда он, наконец, пришпорил жеребца в галоп и поскакал обратно к нам.
Он доскакал до баррикады из колючек и бросил мне мой шлем.
— Воины Коналла не будут с нами биться, — вот и всё, что он произнес.
Значит, осталась всего тысяча воинов, которые будут.
Мы доставили Рагналлу неприятности, а Финан их усугубил. Рагналл был уверен, что победит нас, но понимал, что заплатит немалую цену за эту победу. Римский форт был старым, но стены крутыми, и карабкаясь по ним, воины будут очень уязвимы. В конце концов он сломит наше сопротивление — у него слишком много людей, а нас слишком мало, но убивая нас, погибнет и очень много его воинов.
Именно поэтому битвы в стенах из щитов начинаются очень неспешно. Воинам нужно подготовиться к этому ужасу. Рвы форта не представляли собой особого препятствия, но за ночь мы вбили в них короткие колья, а воин, идущий в стене из щитов, мало что может разглядеть, в особенности, если за спиной напирают задние ряды, воины могут поскользнуться, а упасть в стене из щитов — всё равно что погибнуть. На холме Эска много лет назад я видел, как армия победивших датчан потерпела поражение из-за рва, за которым засел Альфред.
Задние ряды толкали стену из щитов вперед, а передние застряли во рве, где их рубили саксы, пока ров не наполнился кровью. Воины Рагналла и без того не горели желанием атаковать, а теперь засомневались еще сильнее, посчитав унижение Коналла дурным знаком. Рагналлу сейчас следовало их воодушевить, наполнить гневом, равно как и элем. В стене из щитов можно учуять вонь кислого эля изо рта врага. У нас эля не было. Мы будем сражаться трезвыми.
Солнце уже прошло полпути к зениту, когда Рагналл выехал, чтобы нас оскорблять. Это тоже часть ритуала битвы. Сначала молодые глупцы вызывают врага на поединок, потом произносятся речи, чтобы пробудить в воинах жажду крови и, наконец, врагов осыпают оскорблениями.
— Слизняки! — кричал нам Рагналл. — Коровий навоз! Хотите сдохнуть?  Мои воины ритмично колотили саксами по щитам, выбивая музыку смерти, чтобы заглушить его слова.
— Выдайте мне младшего брата, — кричал Рагналл, — и останетесь в живых!
Для битвы Рагналл надел и шлем, и кольчугу. Он скакал верхом на вороном жеребце, а в качестве оружия избрал огромный топор. Его сопровождала дюжина человек — мрачных воинов на огромных лошадях, их лица выглядели таинственными из-за опущенных нащечников. Они осматривали ров и стены, чтобы подготовить своих людей к тем трудностями, с которыми они столкнутся. Двое подъехали к колючей изгороди и отвернули, только когда копье ударило в землю между всадниками. Один схватил еще подрагивающую рукоять и забрал копье с собой.
— Мы разорили Мерсию! — прокричал Рагналл. — Сравняли с землей усадьбы, захватили пленных, угнали весь скот! Старуха, что называет себя правительницей Мерсии, скрывается за каменными стенами! Её страна принадлежит нам, я захватил её земли, чтобы раздать своим воинам! Хотите получить хорошую землю, тучную землю? Переходите ко мне!
Вместо того, чтобы оскорблять, он пытался подкупить. А позади него, на широком пастбище, где стояли воины, я видел, как передавались мехи с элем. Щиты упирались в землю, верхняя кромка у бедра, копья торчат вверх, наконечники сверкают на солнце. Куча этих наконечников сверкала под знаменем Рагналла в центре его строя, что подсказало мне, что он намерен использовать длинные копья, чтобы пробить центр наших рядов.
Так бы поступил и я. Он собрал там самых крупных своих воинов, самых яростных, тех, что упиваются резней и хвастаются вдовами, ставшими таковыми по их вине, он направит их ко входу в форт и последует за ними с мечниками, чтобы развалить нашу стену на части и перебить как попавших в ловушку крыс.
Он устал от крика. Мы не отвечали, грохот клинков по щитам не прекращался, к тому же его люди уже увидели, какие препятствия их ожидают, и больше им ничего не было нужно. Рагналл напоследок плюнул в нашу сторону, крикнул, что мы выбрали смерть вместо жизни, и поехал обратно к своим. И они, завидев его приближение, похватали щиты, и я смотрел, как их подняли и соединили внахлест. Копейщики расступились, давая Рагналлу и его спутникам проехать сквозь стену, и она снова сомкнулась. Я видел, как Рагналл спешился и прошел в первый ряд. Они двинулись вперед.
Но сначала навстречу им выехал Сигтрюгр.
Он ехал во главе восьми воинов и восьми заложниц. Руки женщин были связаны спереди, их лошадей вели за поводья мужчины. Рагналлу наверняка известно, мы захватили женщин, когда взяли Эофервик, но он удивился, увидев их здесь. Удивился и был ошеломлен. А мужья, чьи жены оказались у нас в плену?
Я вспомнил слова Орвара, что люди любили Сигтрюгра и боялись Рагналла, и вот теперь Сигтрюгр, блистательный в сияющей кольчуге и с царственным обручем на шлеме, ехал вперед, а за ним следовали заложницы, каждая в сопровождении воина с обнаженным мечом. Воины Рагналла наверное подумали, что сейчас увидят, как прольётся кровь, и я услышал прокатившийся с дальней стороны пастбища гневный ропот.
Сигтрюгр остановился на полпути между армиями. Женщин выстроили в ряд, каждой угрожал клинок. Послание было очевидным. Если Рагналл атакует, женщины умрут. Но столь же очевидным было и то, что убей Сигтрюгр заложниц, он попросту спровоцирует атаку.
— Ему следует отвести женщин назад, — заметил Финан.
— Почему?
— Он не может убить их там! Если спрятать их в доме, то враг не будет знать, что с ними происходит.
Но Сигтрюгр просто поднял правую руку, подав знак своим людям, и резко опустил.
— Пора! — выкрикнул он.
Восемь клинков перерезали веревки, опутывающие запястья женщин.
— Идите, — обратился к ним Сигтрюгр, — ступайте к своим мужьям, ступайте.
Женщины на мгновение замешкались, а потом неловко пустили лошадей вскачь к рядам Рагналла, которые внезапно смолкли, когда Сигтрюгр вместо того, чтобы убить женщин, их отпустил. Одна из женщин, не сумев управиться с беспокойной лошадью, выбралась из седла и побежала к знамени своего мужа.
Я увидел, как из вражеских рядов вышли двое мужчин, поспешив встретить своих жен, и Рагналл, осознав, что лишился власти над людьми, которых хотел держать в страхе, также понял, что напасть следует немедленно. Я заметил, как он обернулся, что-то прокричал, дав знак своим рядам выдвигаться. Затрубил рог, всколыхнулись знамена, опустились острия копий, готовясь к атаке, и враг с криками пошел вперед.
Но кричал далеко не каждый.
Стена из щитов поползла вперед. Воины в центре, которых я опасался больше всего, мерно наступали. С боков продвигались остальные, но фланги замешкались. Ирландцы не шелохнулись, и стоящие рядом с ними группы тоже остались стоять. Не выдвинулся и другой фланг. Я заметил, как мужчина обнимает женщину, и его воины тоже не выступили. К нам шла, пожалуй, половина войска Рагналла, вторая же утратила свой страх перед ним.
Сигтрюгр скакал к нам, но остановился, заслышав громкий звук рога. Он развернул лошадь и заметил, что половина армии его брата не желает атаковать. За стеной из щитов Рагналла скакали всадники, призывая упрямцев выступить. Ирландцы даже не подняли щитов, просто упрямо стояли на месте. Мы наблюдали за расколотой армией, армией, лишившейся уверенности. Воины, которым вернули жен, задумались о принесенных клятвах. Мы поняли, что они в замешательстве.
Сигтрюгр обернулся и посмотрел на меня.
— Лорд Утред! — взволнованно окликнул он меня. — Лорд Утред!
— Не слепой! — откликнулся я.
Он рассмеялся. Мой зять обожал войну. Он был прирожденным воином, норвежцем, и мы с ним видели одно и то же. Если человек правит при помощи страха, он должен быть победоносным. Обязан держать в повиновении своих сторонников, показывая, что непобедим, что судьбой ему уготованы победы и богатства. Wyrd bið ful āræd. Судьба неумолима. Властвующий над всем и вся страхом не может позволить себе ни единого поражения. Отпустив заложниц, Сигтрюгр перерезал путы страха. Однако те, кто сейчас в нерешительности, недолго будут колебаться. Стоит им заметить, что копейщики Рагналла разметали колючую преграду и ворвались в форт, что воины Рагналла захлестнули стены, что на вершине вала топоры рубят в щепы наши щиты, как они присоединятся к битве. Люди хотят оказаться на стороне победителя. За считанные мгновения после того как они увидят, что воины Рагналла заполонили наши укрепления и обходят нас с флангов, они испугаются, что победа Рагналла повлечет за собой месть для тех, кто остался позади.
Мы с Сигтрюгром видели, что им нельзя дать ни малейшего проблеска надежды на победу Рагналла. Мы не могли отстоять форт несмотря на то, что тот был создан для обороны. Наступающих воинов Рагналла более чем достаточно, чтобы подавить нас числом. Вид этих воинов, пробивающихся в форт, втянет в сражение и остальную часть армии Рагналла.
Стало быть, нужно показать оставшейся армии Рагналла намек на его поражение.
Нужно дать им надежду.
Оставить наше укрытие.
И напасть.
— Вперед! — прокричал я. — Вперед, убьем мерзавцев!
— Иисусе, — вымолвил за моей спиной Финан.
Мои люди на мгновение замялись, но не из робости, а от удивления. Всю ночь мы готовили их к защите форта, а теперь выступали из него, чтобы обрушить клинки на врага. Я спрыгнул со стены в ров.
— За мной! — закричал я. — Убьем их!
Люди раскидали в стороны колючую преграду. Остальные карабкались по стенам, спрыгивали в ров и строились в стену из щитов у дальней стороны форта.
— Не останавливайтесь! — кричал я. — Вперед, убьем их!
Сигтрюгр со своими всадниками посторонились с нашего пути. Мы двигались вдоль плоской вершины холма, стуча клинками по щитам. Враг пораженно остановился.
Людям нужен боевой клич. Я не мог просить их кричать «За Мерсию», поскольку большинство моих воинов были не мерсийцами, а норманнами. Я мог бы прокричать имя Сигтрюгра, и несомненно все бы его подхватили, ведь мы сражались за его корону. Однако какой-то порыв заставил меня прокричать иное имя.
— За Мус! — проревел я. — Лучшую шлюху Британии! За Мус!
Последовало молчание, вслед за которым мои люди разразились хохотом.
— За Мус! — проревели они.
Враг видит, что его противник смеется? Это почище любых оскорблений. Воин, со смехом идущий на битву — человек с уверенностью. Уверенностью, ужасающей врага.
— За шлюху! — прокричал я. — За Мус! И по рядам моих воинов прокатился клич. Даже те, кто никогда не слышали о Мус, прознали, что она шлюха и притом отличная. Клич пришелся им по вкусу. Все смеялись и выкрикивали её имя. С именем шлюхи на устах шагали они в объятия смерти.
— Мус! Мус! Мус!
— Ей следует их наградить, — буркнул Финан.
— Не сомневайся! — откликнулся мой сын с противоположного фланга.
Рагналл кричал своим копейщикам выступать, но те не сводили глаз с Сигтрюгра, который вместе со своими всадниками прискакал к правому флангу Рагналла. Он обращался к тем, кто не присоединился к атаке, и кто теперь стоял позади стены из щитов Рагналла. Зять побуждал их ударить по Рагналлу.
— Просто убейте их! — закричал я и прибавил шагу. Нам следовало сблизиться с врагом прежде, чем сомневающиеся решат, что мы обречены. Людям нравится быть на стороне победителя, так что нам необходима победа!
— Живей! — прокричал я. — За шлюху! Тридцать шагов, двадцать, и ты уже видишь зрачки тех, кто попытается тебя убить, видишь острия копий, невольно останавливаешься, вскинув щит. Страх перед битвой овладевает тобой, вонзает в тебя когти, время останавливается, наступает тишина, пусть кругом вопят тысячи людей. В это мгновение от страха сердце колотится как загнанный зверь, и ты должен с головой окунуться в этот страх.
Потому что враг испытывает то же самое.
Ты пришел его убить. Ты чудовище из его страшных снов. Противостоящий мне норманн слегка пригнулся, опустив копье и приподняв щит. Я знал, что тот или поднимет, или опустит копье, стоит мне приблизиться. Я хотел, чтобы он поднял копье и намеренно опустил щит, прикрыв ноги. Пройдя через множество сражений, я даже не задумывался, зная, что должно произойти. И действительно, норманн изготовился, взлетело копье, метя мне в грудь или шею, я же поднял щит. Скользнув по щиту, копье взлетело вверх, и мы столкнулись.
С грохотом схлестнулись щиты, сталь забарабанила по дереву, люди выкрикивали боевой клич. Я кольнул Осиным Жалом в щель между двумя щитами. Стоящий за мной воин топором подцепил вражеский щит и потянул вниз. Мой противник еще старался вытянуть назад копье, когда я вогнал ему сакс под ребра. Я почувствовал, как клинок пробил звенья кольчуги, вспорол кожу под ней и процарапал по кости. Провернув клинок, я выдернул его, и на мой щит со звоном опустился меч.
Справа меня защищал Финан, коля своим саксом. Мой противник выпустил копье — слишком длинное оружие для стены из щитов. Им пробивают бреши в стене из щитов, но оно совершенно бесполезно при защите. Норманн схватился за свой сакс, но прежде чем клинок покинул ножны, я полоснул Осиным Жалом по испещренному чернильными воронами лицу. Из распоротого лица хлынула кровь, ослепив врага и мгновенно окрасив кровью его короткую бороду. Второй удар, на этот раз в горло, свалил противника наземь. Стоящий за ним норманн перешагнул через павшего и нанес удар, что отскочил от моего щита и вспорол руку моему сыну. Я едва не споткнулся о павшего врага, который еще пытался кольнуть меня саксом.
— Добей его! — прокричал я стоящему позади и стукнул щитом мечника, который, дико завопив, вновь попытался нанести удар. Мой щит навалился на врага, а Осиным Жалом я проткнул его бедро, распоров от паха до колена. По шлему звякнул клинок. Над головой взметнулся топор, и я проворно пригнулся, подняв щит. Топор расколол железный обод и расщепил ивовые доски. Щит надо мной наклонился, а я, заметив кровоточащее бедро, нанес очередной удар. На этот раз свирепо ткнул вверх, и противник, завопив, выбыл из сражения. Финан разворотил скулу воину с топором и вновь замахнулся саксом, метя в глаза.
Стоящий позади меня Гербрухт выхватил у врага топор и обрушил на него. Решив, что я ранен, поскольку пригнулся, Гербрухт яростно завопил, протиснулся мимо меня и обрушил массивное оружие со всей своей силищей. Меч поразил его в верхнюю часть груди, но скользнул вверх, когда топор Гербрутха раскроил надвое шлем противника вместе с черепом. Меня фонтаном обдала кровь, и мозги брызнули на шлем. Поднявшись, я прикрыл Гербрухта щитом. Слева от меня рвался вперед сын, наступив врагу на лицо. Мы смяли передние два ряда Рагналла, и его воины подались назад, пытаясь увернуться от наших окровавленных щитов и мокрых клинков, от нашей яростной страсти к резне.
И я снова услышал лязг и крики и хотя не мог видеть, что случилось, почувствовал дрожь от столкновения слева от меня и понял, что другие присоединились к битве.
— За шлюху! — прокричал я, — за шлюху!
То был неистовый клич! Нас охватила радость битвы, упоение резней. Слева от сына бился Фолькбалд, не уступающий в силе Гербрухту. Вооружившись тяжелой секирой на коротком древке, он подцеплял и опускал вражеские щиты, чтобы мой сын нанес удар сверху. Копье скользнуло под мой щит и ткнулось в стальные полоски сапога. Придавив наконечник ногой, я вогнал Осиное Жало промеж щитов и ощутил, что попал.
Я что-то бессвязно вопил. Финан змеей наносил отрывистые удары между щитами. Увечил предплечья врагов, пока те не роняли оружие, а потом одним ударом вспарывал грудь. Фолькбалд отбросил расколотый щит и, выкрикивая фризские проклятия, рубил тяжелой секирой, крушил сталью шлемы и черепа врагов. Он нагромоздил целую кучу окровавленных трупов и приглашал врагов прийти и принять смерть. Где-то впереди, невдалеке, я заметил стяг Рагналла и вызвал его на бой.
— Рагналл! Ублюдок! Рагналл! Никчемный кусок дерьма! Приди и умри, выродок! За шлюху!
О безумие битвы! Мы боимся его, радуемся ему, барды воспевают его, но когда оно огнем воспламеняет кровь, всё превращается в истинное безумие. Безудержное ликование! Исчезают все страхи, чувствуешь себя непобедимым, видишь как отступает враг, знаешь, что даже боги дрогнут пред твоим клинком и окровавленным щитом. Я все вопил свою безумную песнь, боевой клич безудержной резни, который заглушал вопли умирающих и стоны раненых. Наш страх подпитывает безумие битвы, выливаясь в свирепость. В стене из щитов побеждает тот, кто более свиреп. Тот, кому удастся обратить свирепость врага в страх.
Я хотел убить Рагналла, но не видел его. Я мог видеть лишь края щитов, бородатые рожи, клинки, мужчины рычали, кто-то выплевывал свои зубы вместе с кровью, мальчишка звал мать, другой плакал и дрожал, лежа на земле. Раненый застонал и перевернулся на траве, и я решил, что он пытается поднять сакс и ткнуть меня, и Осиное Жало метнулось вниз, прямо ему в глотку, теплая струя крови ударила мне в лицо. Я дернул клинок вниз, проклиная противника, и высвободил его, увидев, что справа ко мне приближается какой-то коротышка.
Я перехватил сакс и нанес косой удар, противник упал и вскрикнул «Отец!». Это оказался мальчишка, а не мужчина.
— Отец! — теперь кричал уже мой сын, что потянул меня назад.  Поскуливая и дрожа, мальчишка с окровавленным лицом истерически рыдал, задыхаясь от боли. Я поставил его на ноги. Я не знал. Я только видел, что он приближается справа, и ударил, ему было явно не больше девяти лет, может, десять, а я наполовину отрубил ему левую руку.
— Все кончено, — сообщил мне сын, удерживая мою руку с мечом, — все кончено.
Не вполне кончено. Воины по-прежнему бились в стене — щит против щита, клинки еще вздымались и опускались, но люди Рагналла обратились против него. Ирландцы вступили в битву, но на нашей стороне. Набросившись на оставшихся воинов Рагналла, они вопили свой боевой клич, пронзительный крик. Воины, чьих жен мы отпустили, тоже повернулись против Рагналла, и от его тысячи воинов осталось очень немного, может, двести или около того, и они были окружены.
— Довольно! — выкрикнул Сигтрюгр. — Довольно! — прокричал он с седла. В руке он сжимал окровавленный меч и кричал на людей, пытавшихся убить его брата. — Довольно! Пусть живут!
Его брат находился среди тех немногих воинов, кто еще сражался за него, немногочисленная окруженная группа воинов, опустивших сейчас оружие, ведь битва окончилась.
— Присмотри за мальчишкой, — велел я сыну. Малец скорчился над телом отца, истерически рыдая. Прямо как я у Эофервика, сколько с тех пор лет прошло? Я посмотрел на Финана. — Сколько тебе лет? — спросил я.
— Слишком много, господин. На его лице была кровь. С седой бороды тоже капала кровь.
— Ты ранен? — спросил я, и он покачал головой. Он был по-прежнему в шлеме своего брата с золотым обручем, на котором осталась вмятина от меча. — Поедешь домой?
— Домой? — удивился он.
— В Ирландию, — я посмотрел на обруч. — Король Финан.
Он улыбнулся.
— Я дома, господин.
— А твой брат?
Финан пожал плечами.
— Ему придется до конца дней жить с позором. С ним всё кончено. А кроме того, — он перекрестился, — не должен брат убивать брата.
Сигтрюгр убил собственного брата. Он пообещал жизнь тем, кто сдастся, а когда они покинули Рагналла, сразился с ним. Это была честная битва. Я ее не видел, но Сигтрюгр получил порез мечом на бедре и сломанное ребро.
— Драться он умел, — радостно сообщил он, — но я лучший.
Я посмотрел на собравшихся на поле воинов. Сотни воинов.
— Теперь они твои, — сказал я.
— Мои, — согласился он.
— Ты должен вернуться в Эофервик. Раздай земли, но убедись, что у тебя достаточно людей для защиты городских стен. Четыре человека на каждые пять шагов. Некоторые из них могут быть мясниками, пекарями, кожевенниками и поденщиками, но разбавь их воинами. И захвати Дунхолм.
— Захвачу, — он взглянул на меня, ухмыляясь, и мы обнялись. — Спасибо, — сказал он.
— За что?
— Что сделал свою дочь королевой.
На следующее утро я увел своих людей. В битве мы потеряли шестнадцать человек, хотя еще сорок не могли передвигаться из-за ран. Я обнял дочь и поклонился ей, ведь она и в самом деле стала королевой. Сигтрюгр попытался всучить мне свою толстую золотую цепь, но я отказался.
— У меня достаточно золота, — сказал я, — а тебе теперь придется его раздавать. Будь щедрым.
И мы поскакали прочь.
Шесть дней спустя я встретился с Этельфлед. Мы увиделись в Большом зале Честера. Там был и Цинлэф, как и Меревал, Осферт и юный принц Этельстан. Присутствовали и воины-мерсийцы, те, кто не стали преследовать Рагналла к северу от Ледекестра. Среди священников стояли Цеолнот и Цеолберт. Мой сын, отец Освальд, тоже там был, участливо склонившись к вдове епископа Леофстана, сестре Гомери, она же Мус. Она улыбнулась мне, но от моего взгляда улыбка тут же потухла.
Я не почистил кольчугу. Дождь смыл кровь, но в ней зияли прорубленные мечом прорехи, а кожаная безрукавка под ней пропиталась кровью. На моем шлеме осталась вмятина от удара, который я почти не почувствовал в пылу битвы, хотя теперь в голове отдавалась тупая боль. Я вошел в зал вместе со своим сыном Утредом, Финаном и Рориком. Так звали мальчишку, которого я ранил в битве, он носил то же имя, что и сын Рагнара, мой друг детства.
Руку Рорику подлечили, так что он смог держать большую бронзовую шкатулку с изображением святых по бокам и Христом во всем блеске на крышке. Он оказался славным мальчиком, белокурым и голубоглазым, с сильным озорным лицом. Матери он не знал, а его отца я убил.
— Это Рорик, — представил я его Этельфлед и остальным, — теперь он мне как сын.
Я дотронулся до золотого молота, висящего у Рорика на шее. Амулет принадлежал его отцу, как и меч, свисающий с тощего пояса, хотя и был слишком велик. — Рорик, — продолжал я, — из тех, кого вы зовете язычниками, и он останется язычником.
Я посмотрел на священников, и только отец Освальд встретился со мной взглядом. Он кивнул.
— У меня есть дочь, — сказал я, снова посмотрев на Этельфлед, сидящую на кресле, что служило в Честере троном, — теперь она королева Нортумбрии. Ее муж — король. Он поклялся не нападать на Мерсию и в знак доброй воли уступит тебе некоторые мерсийские земли, что ныне находятся под властью датчан, он готов заключить с тобой договор.
— Благодарю тебя, лорд Утред, — произнесла Этельфлед. По ее лицу невозможно было что-либо прочесть, но она встретилась со мной взглядом и задержала его, а потом посмотрела на мальчишку рядом со мной. — И добро пожаловать, Рорик.
— Мне показалось, что лучше всего, госпожа, посадить на трон Нортумбрии дружественного нам язычника, поскольку, похоже, воины Мерсии слишком трусливы, чтобы хоть на шаг ступить в эту страну, — я смотрел на Цинлэфа, — даже преследуя врагов.
Цинлэф вспыхнул:
— Я... — начал он, но запнулся.
— Что ты? — огрызнулся я.
Он взглянул на Этельфлед, взывая о помощи, но она не откликнулась.
— Мне дали совет, — в конце концов еле слышно произнес он.
— Священник? — спросил я, глядя на Цеолнота.
— Нам приказали не входить в Нортумбрию! — возмутился Цинлэф.
— Тебе следует поучиться у лорда Утреда, — сказала Этельфлед, по-прежнему глядя на меня, хоть и разговаривала с Цинлэфом, — что бывают времена, когда не следует подчиняться приказам, — она повернулась к нему и заявила ледяным тоном: — Ты принял неверное решение.
— Но оно не имело последствий, — заметил я, посмотрев на отца Цеолнота, — потому что Тор и Один ответили на мои молитвы.
Этельфлед озарила меня улыбкой.
— Ты отужинаешь с нами сегодня, лорд Утред?
— А завтра уеду, — сказал я, — забрав своих воинов и их семьи, — я посмотрел в ту сторону зала, где в тени стояла Эдит. — И тебя тоже заберу, — сказал я, и она кивнула.
— Завтра! Ты уезжаешь? — удивленно и негодующе спросила Этельфлед.
— С твоего разрешения, госпожа.
— И куда направишься?
— На север, госпожа, на север.
— На север? — нахмурилась она.
— Но прежде чем я уеду, хочу сделать тебе подарок.
— Куда именно на север?
— У меня дело на севере, госпожа, — сказал я и дотронулся до плеча Рорика. — Иди, парень, преклони перед ней колени.
Мальчишка с тяжелой бронзовой шкатулкой в руках обогнул очаг, встал на колени и с лязгом поставил свою ношу к подножию трона Этельфлед. Он попятился в мою сторону, большой меч волочился по грязному тростнику на полу зала.
— Я собирался подарить тебе Эофервик, госпожа, — сказал я, — но отдал этот город Сигтрюгру. Вот подарок взамен.
Она поняла, что в шкатулке, не открывая ее, но щелкнула пальцами, и из тени выступил слуга, встал на колени и откинул тяжелую крышку. Люди вытянули шеи, чтобы заглянуть внутрь, и я услышал, как кое-кто из священников с отвращением засопел, но Этельфлед просто улыбнулась. Из шкатулки на нее глядела окровавленная голова Рагналла с искаженными чертами лица.
— Благодарю тебя, лорд Утред, — спокойно произнесла она, — весьма щедрый дар.
— И тот, что ты хотела.
— Именно так.
— Тогда с твоего разрешения, госпожа, — поклонился я, — я выполнил свою задачу и могу отдохнуть.
Она кивнула. Я подал знак Эдит и направился к большим дверям зала.
— Лорд Утред! — окликнула меня Этельфлед, и я обернулся. — Что за дело на севере?
Я колебался, но всё же сказал ей правду.
— Я лорд Беббанбургский, госпожа.
Так и есть. На древних пергаментах начертано, что Утред, сын Утреда — законный и вечный владелец земель, что точно отмечены камнями и запрудами, дубами и ясенями, болотом и морем. Это земли, о которые бьются волны под ветреным небом, и их у меня украли.
У меня было дело на севере.

Историческая справка

В одиннадцатом веке кратковременно существовала должность епископа Честера, однако настоящая епархия была создана здесь только в 1541 году. Таким образом, Леофстан, как и его епархия, являются всецело вымышленными. Более того, признаюсь, очень многое в «Воинах бури» — выдумка, вплетенный в правду рассказ.
Первоисточником всех романов об Утреде стали истории о становлении Англии, и, пожалуй, самое замечательное в них то, что они малоизвестны. К началу саги об Утреде, еще до правления Альфреда Великого, не существовало никакой Англии, или, как ее стали называть, Инглаланда. С времен ухода римлян в начале пятого века н. э. Британия была расколота на множество маленьких королевств. Ко временам Альфреда земля, что станет Англией, оказалась разделена на четыре части: Уэссекс, Мерсию, Восточную Англию и Нортумбрию.
Датчане захватили Восточную Англию и Нортумбрию и удерживали большую часть Мерсии. В какой-то момент казалось, что датчане завоют и Уэссекс. Избавление от них этого последнего саксонского королевства стало главным достижением Альфреда. В последующие годы англичане постепенно отвоевывали свои земли, медленно продвигаясь на север от Уэссекса. Этельфлед, дочь Альфреда, была правительницей Мерсии, и ей предстояло освободить большую часть севера центральных земель от датского господства. Именно в годы правления Этельфлед Честер вернулся под контроль саксов. И это она построила крепости в Брунанбурге и Эдс-Байриге, хотя последнюю использовали недолго.
Крепости в Честере, Брунанбурге и Эдс-Байриге многое сделали для защиты Мерсии от вторжений из датской Нортумбрии. Норманны заняли большую часть побережья Ирландии, и в начале Х века испытывали серьезный нажим со стороны ирландских королей. Многие бросили свои владения в Ирландии и положили глаз на Британию, а бурги Этельфлед охраняли реки от этих вторжений. Норманны высадились на севере, главным образом в Кумбрии, среди них был и Сигтрюгр. Он и в самом деле стал королем Эофервика.
Читатели, что, как и я, провели много утомительных часов в воскресной школе, припомнят, что Гомерь была проституткой, на которой женился пророк Осия. Историю о двух медведицах, задравших сорок два ребенка по приказу Господа, можно найти во второй главе Второй книги царств.
История Англии пропитана кровью. Норманны (датчане и норвежцы) временами заключали браки с саксами, но пока стороны оспаривали права на земли, война продолжалась. Утред двинулся с юга Уэссекса к северным границам Мерсии. Ему еще есть чем заняться, так что он снова отправится в путь.